23 августа 1890 года

Всё та же томительная жара. Молитва всё не оставляет меня. И мне так радостно это. Вчера написал 3 письма пустые — Чертк[овым], Ге и еще кому-то. Суета всё та же, та же жестокость жизни, та же тупость. Соблазн ужасный, огромный, опутавший их. Я думал, что он разрешится чем-нибудь. Так нельзя. Страшная полнота, напряженность плотской жизни.

Думал нынче: Дело жизни, работа жизни, вся жизнь это установление царства Бога, царства любви. Средство установления опять та же любовь. Это и сама жизнь. Жизнь есть исполнение дела, порученного Богом. Так думал нынче: забота о себе, о личной жизни это покража у хозяина принадлежащих ему сил и времени. Заботы о личной жизни это вроде того, что делают приказчики по имению, купив себе именьице около и перегоняя скот и перевозя семена и всё другое из хозяйского в свое.

Стараюсь быть добрым с Стаховичами и достигаю. Главное ж, ясно представляется возможность в жизни руководствоваться сознанием состояния на посту, в должности, в деле — деле Божьем.

Чертк[ов] прислал выписку из моего письма Стр[ахову] давнишнего. Никто лучше его не поймет этих дневников, если они дойдут до него. —

Теперь 3-й час. Стах[овичи] и Кузм[инские] едут в Опт[ину] пуст[ынь]. — Ходил гулять. За обедом б[ыл] несправедливо мрачен. Потом поехал с Андрюшей в Судаково за иструбом. Узнал, что М[аша Кузминская] с Э[рдели] запутались уже чувствен[но]. — Думал очень важное.

Надо бы написать свое исповедание веры, такое, в к[оторое] верят все христиане — это будет: Отец, Христос, учитель и посредник, и его учение жизни. — Написать, во что мы верим со всеми другими христианами и во что не верим — вовсе особенности каждого исповедания — как-то: троица, воскресенье, искупленье, преемственность ерархии, таинства, папа, Анна Ли и т. п.

Очень бы хорошо. — Еще думал: чтобы жить для Царства Б[ога] — любви, надо уметь служить этому царству и еще важнее — уметь не соваться, где тебя не спрашивают, спокойно ждать.

Теперь 11-й час. Эрдели едет. А я иду пить чай. Кумы[с], жара и бессонница — тяготит.