23 августа

Б[ылъ] Дежурным. — Кунаки надоедают. — Dans le doute abstiens-toi. —

Два перехода из Берлада и до Аслуя. Два дня ужасной зубной боли и совершенной праздности. Упреки за эти 2 дня, исключая бездействия, которое я мог бы преодолеть, состоять в раздражительности — осуждении Ст[алыпина], Сержп[утовскаго], Шварца и досады на Алешку. Терпимость, скромность и спокойствие Фриде все больше и больше занимают меня. Качества эти дают мне о нем самом дурное мнение и вместе с тем располагают к подражанию — так они приятны в жизни и так верно ведут к успеху. Важнее всего для меня в жизни — исправление от 3 пороков — раздражительности, бесхарактерности и лени.

Утром был Гимбут, я объяснился с ним. Хотел поправлять, но не приступил. Начал О[тъѣзжее] П[оле]. —

Ложусь рано, чувствую себя свежим. Ничего не делаю. Привезли лекарство. Собак я не куплю. Лука приезжал, говорит, что мы все пропускаемся через машину. — Здоровье опять хорошо. —

В Москве. Не ел два дня, мучался зубами, ночевал у Берсов. Ребенок! Похоже! А путаница большая. О, коли бы выбраться на ясное и честное кресло! — Надо писать 2 статьи: о Марк[ове] и о К[омитете] Г[рамотности] и Р. Подал письмо Государю. Любовался маневрами. Отлично — драгун запутался, а царь скачет. Я боюсь себя, что ежели и это — желанье любви, а не любовь. Я стараюсь глядеть только на ее слабые стороны и все-таки оно. Ребенок! Похоже.

Кузминск[ий] говорил. Я редко б[ыл] так тронут. Он стал другой человек. —

Шаховской приехал. Он шалун, animal spirits и честный. Только прямой ли? Смех сомнительный.

Встал в 8. Поговорил с Ге. Но так как не выспался, не мог писать, а только читал, думал и записывал. Физически же не хочу работать: слаб и всё болит. Эпиграф к Кр[ейцеровой] Сон[ате] Мф. V, с 28 по 30. Глядишь на женщину, как на предмет наслаждения, хотя бы то была, и даже тем более, если это твоя жена, то ты прелюбодействуешь и грешишь. При исполнении закона хлебн[ого] труда, совокупление имеет цель вне личного наслаждения, помощники, продолжатели, но при избытке — один разврат.

Дужкин еврей. Не верю. Похож на Файнер[мана]. Больше ради славы людской, чем Божией. Но умен и хорош. Ходили на Грумант. К больному малому. Гадко, что мне это приятно б[ыло] при Д[ужкине]. Но исправляюсь — лучше. Слабость большая. Вечером разговор пустой. За обедом не выдержал, когда С[оня] стала сравнивать меня с привередничеств[ом] ее отца о пище. — Вспомнил, что надо держаться, но не вспомнил, что надо себя воспитывать.

Всё та же томительная жара. Молитва всё не оставляет меня. И мне так радостно это. Вчера написал 3 письма пустые — Чертк[овым], Ге и еще кому-то. Суета всё та же, та же жестокость жизни, та же тупость. Соблазн ужасный, огромный, опутавший их. Я думал, что он разрешится чем-нибудь. Так нельзя. Страшная полнота, напряженность плотской жизни.

Думал нынче: Дело жизни, работа жизни, вся жизнь это установление царства Бога, царства любви. Средство установления опять та же любовь. Это и сама жизнь. Жизнь есть исполнение дела, порученного Богом. Так думал нынче: забота о себе, о личной жизни это покража у хозяина принадлежащих ему сил и времени. Заботы о личной жизни это вроде того, что делают приказчики по имению, купив себе именьице около и перегоняя скот и перевозя семена и всё другое из хозяйского в свое.

Стараюсь быть добрым с Стаховичами и достигаю. Главное ж, ясно представляется возможность в жизни руководствоваться сознанием состояния на посту, в должности, в деле — деле Божьем.

Чертк[ов] прислал выписку из моего письма Стр[ахову] давнишнего. Никто лучше его не поймет этих дневников, если они дойдут до него. —

Теперь 3-й час. Стах[овичи] и Кузм[инские] едут в Опт[ину] пуст[ынь]. — Ходил гулять. За обедом б[ыл] несправедливо мрачен. Потом поехал с Андрюшей в Судаково за иструбом. Узнал, что М[аша Кузминская] с Э[рдели] запутались уже чувствен[но]. — Думал очень важное.

Надо бы написать свое исповедание веры, такое, в к[оторое] верят все христиане — это будет: Отец, Христос, учитель и посредник, и его учение жизни. — Написать, во что мы верим со всеми другими христианами и во что не верим — вовсе особенности каждого исповедания — как-то: троица, воскресенье, искупленье, преемственность ерархии, таинства, папа, Анна Ли и т. п.

Очень бы хорошо. — Еще думал: чтобы жить для Царства Б[ога] — любви, надо уметь служить этому царству и еще важнее — уметь не соваться, где тебя не спрашивают, спокойно ждать.

Теперь 11-й час. Эрдели едет. А я иду пить чай. Кумы[с], жара и бессонница — тяготит.

Пропустил 5 дней. Был Страхов и Salomon. Беспокойство мое затихло. Но праздность не прекращается. Пытаюсь писать о религии, но не идет. Нынче был посланный от Кудрявцева за статьей. Я написал ему. Написал Дунаеву, Черт[кову], Лёвенф[ельду]. — С Страховым был неприятный разговор. Он говорит, что не видит необходимой связи между богатством богатых и нищетой бедных. Это удивительно. Нынче б[ыл] в Овсянникове. Нет охоты писать, нет напряжения. А казалось бы, как много нужно и как много готово. Думал за это время: Да, был 1) Митя Олсуфьев — плох[ой] с ним разговор.

1) Я говорил М[ите] О[лсуфьеву] о том, что религия есть установление отношения человека к бесконечному, такое, кот[орое] определяет его поступки. Он говорит, что это неясно. И действительно для него это неясно, п[отому] ч[то] ему хочется, чтобы я бы сказал ему такое определение религии, которое отвечало бы его неясному представлению о том, чем бы он желал, чтобы была религия. В роде того, как если бы человеку, кот[орый] представляет себе, что пахота есть езда на лошади, было бы неясно определение пахоты вздиранием и переворачиванием верхнего слоя земли.

2) В первый раз, на этих днях молясь словами: и ненадежен для Ц[арства] Б[ожия] взявшийся за плуги оглядывающийся назад, я понял все значение этих слов. Делай то, что нужно для установления Ц[арства] Б[ожия] (я невольно отношу это к печатанию моей книги), и не заботься о том, что от этого будет. Ничего, кроме хорошего, от этого ни для кого выйти не может.

3) Представлял себе, как прокурор или жандарм будет требовать от меня подписки не писать или чего подобного, говоря, что у меня на это высочайшее повеление. Не может быть высочайшее, п[отому] ч[то] у меня высочайшее — защищать братьев своих и обличать их гонителей. Есть только 2 средства заставить замолчать меня: или то, чтобы перестать делать то, что я обличаю, или убить меня, или запереть на век; действительно только первое, и потому скажите тем, кто вас послал, чтобы они перестали делать то, что делают.

4) В каждой болезни есть доля духовного страдания. — Эта доля может быть различна от 80 до 10 но, скажем, что она 50%. Вот эти-то 50% и могут быть устранены духовным лечением.

5) Противники христианства в жизни говорят: вы хотите уродства, разрушения всего. Посмотрите, как правильно и красиво идет наша жизнь. А послушаться вас, и будет разгром. Это всё равно, что те люди, кот[орые] подштукатурят и подкрасят заваливающийся дом и, указывая на вырытые ямы для фундамента нового, скажут: вот, чего вы хотите.

6) С Страховым разговор: Он хочет во всем находить хорошее и, по крайней мере, не пропускать его там, где оно есть. Но дело в том, что, как ни опасно пропустить хорошее, не оценив его, еще опаснее признать хорошим и удерживать то, что мы призваны всей нашей жизнью уничтожать и заменять. На ноже ходить.

7) Другой разговор с Стр[аховым] о том, что, как дошли люди теперь до обеспеченья каждого человека от насилия, грабежа, убийства, от диких зверей, так теперь пора дойти до обеспеченья каждого человека от голодной смерти. Это теперь предполагается только, но этого нет. Как скоро правительство берет в свое ведение человека, оно его кормит.

Теперь 9 ч[асов] веч[ера]. Я устал очень, дурно спал. Нездоровится.

Все поправлял Х[аджи] М[урата]. Нынче утром писал немного «К Дух[овенству]». Хорошо думал. То, что записано в № 15, нехорошо. Написал об этом письмо Галилову, кот[орое] выпишу здесь. —

Нынче утром сейчас обдумывал статью о непонимании христианства и иррелигиозности, кот[орая] должна предшествовать статье «К духовенству». «Главная причина зла или бедствий нашего времени». Такое должно быть заглавие. Думал об этом:

1) Церковь одела христианство, обещающее благо людям, для того, чтобы с ним вместе проникнуть в среду людей и завладеть ими, в одежды чуждые христианству, несогласные с ним. Люди поддались, потом стали понимать, что они обмануты и с озлоблением бросились на переодетое ложное христианство. Христианство понемногу снимает с себя чуждые ему одежды, но обманутые им люди, помня все то зло, к[оторое] причинено им, продолжают бить и гнать христианство.

2) Говорят о том, что христианство есть учение слабости. Хорошо то учение слабости, основатель кот[ораго] погиб мучеником на кресте, не изменяя себе, и кот[орое] насчитывает милионы мучеников, единственных людей, смело смотревших в глаза злу и восстававших против него. И Евреи, казнившие Христа, и теперешние государственники знают, какое это учение слабости и боятся его одного более всех революционеров. Они чутьем видят, что это — учение, под корень и верно разрушающее все то устройство, на к[оторомъ] они держатся. Упрекать в слабости христианство все равно, что на войне упрекать в слабости то войско, кот[орое] не идет с кулаками на врага, а под огнем неприятеля, не отвечая ему, строит батаре[и] и ставит на них пушки, к[оторыя] навѣр[ное] разобьют врага.

3) Мне кажется, что главный интерес нашего времени в том, что идет основная борьба на жизнь и смерть между двумя внушениями, гипнозами: внушением физическим — церковным, государственн[ымъ], военным, и внушением невещественным — умственным, внушением печати. Враги церкви и государства знают, что их сила в слове, в печати, в умственном однообразном развитии масс.

Вчера б[ыл] рабочий просвещенный, но к несчастью нужны деньги. Сейчас Саша пришла сказать то же о рабоч[ем]. Просит денег. Займусь письмом к Польке.

Не могу не радоваться: всё чаще и чаще замечаю за собой [заботу] о славе людской, и положительно, даже вчера, в дурном духе, жалею Стол[ыпин]ых, Н[икола]ев 2-х, Андрея (меньше). Нынче же без труда жалею и почти люблю. Ничего не работаю. Читал о Китае и записал кое-что о Лаотзе.

Ездил верхом с Голденв[ейзером] оч[ень] приятно. Вечером приехал Сергеенко. Тяжело слышать хвалу. Особенно не грешил.

Бодро гулял и думал. Сочинял сказочку детям. И еще на тему: Всем Равно, и тут же характеры. Наметил сказку. Ходил по парку. Докончил «Книжечки». Вечером винт. Ложусь. С[офья] А[ндреевна] спокойна.