21 мая 1908 года

Давно не чувствовал себя так нездорово, как вчера. Слабость и мрачность. Но, слава Б[огу], не дурно. Были 120 детей желѣзно-дорож[наго] училища. Очень милы. Писал немного «Казни», с отвращением читал Фигнер. Нынч[е] утром б[ылъ] старик нищий 82 лет. Зашел посл[ѣ] 18 лет, кроткий, спокойный, и потом два студента. Один — литерат[оръ], другой — революціон[еръ]. Револ[юцiонеръ] прямо поставил вопрос: если бы я мог при повешении 20 сделаться палачем и, повесив одного, спасти 19, следовало ли бы повесить этого одного? Очевидно, вопрос этот важен ему, и мое мнение об этом тревожит его. Приводил еще другие подобные же примеры. Когда я сказал ему, ч[то] надо делать свое, не делать дурного, он сказал: а не будет ли того, что этот не делающий дурного будет, не смотря на страдания вокруг него, ходить, высоко подня[въ] голову: «какой, мол, я хороший!» Я сказал ему, что у нас каждого слишком мног[о] грехов всяких, чтобы, не делая греха компром[и]са, чувствовать себя безгрѣшны[мъ]. Да, это служение народ[у], делание добр[а] другим есть страшное зло; надо написать об этом особенно. И все зло правитель[ства], и все зло революц[iонеровъ], и все зло воспитания, экономич[еское] — все на этом.