13 февраля 1910 года

Хорошо спал и хорошо думал, а именно вот что:

1) Засыпая, я теряю сознание бдящего себя; умирая, я теряю сознание живущего этой жизнью себя; но как при засыпании не уничтожается то, чтò сознает, так и при смерти. Чтò оно такое, это сознающее, — не знаю и не могу знать.

Приходит в голову: Ну, хорошо, моя душа, это то, чтò сознает, не умрет, a где то когда то опять (все временные и пространственные понятия) проявится. Но не помня того, чтò был прежний «я», это уже не я. Сознание мое со смерт[ью] уничтожилось. Чтобы ни было после смерти «я», того начала, к[отор]ое составляет мое «я», меня уже нет; не будет и не может быть. Но если это так, то приходит вопрос: чтò же такое это мое я, появившееся вдруг при рождении. Чтò такое это я? Отчего это я — я? И какже может это я, так непонятно вне времени появившееся, не исчезнуть так же непонятно вне времени.

Хорошо, я умру. Но почему всякая жизнь после моей смерти не будет моя жизнь?

Что то тут есть, но не могу ясно разобраться и выразить.

2) Еще думал о моей потере памяти. Я забыл и забываю все, что составляло меня Л [ъва] Н [иколаевич] а. Чтò же остается? А остается оч[ень] важное, самое важное. То, чтò проявилось при рождении в этом мире, но чтò не было, не будет, а есть. И эта жизнь моя — одна моя, и, наверное, моя, но и всякая жизнь отчего же не моя? Я это сознаю уж через любовь. Опять неясно, но je m’entends.

3) Люди возвели свою злобу, мстительность в чувство законное, в справедливость и ее то, свою пакость, приписывают Богу. Какая нелепость!

Это я записал поутру. Походил, потом письма и составил один день плохо. Не выходил. Саша беспоко[итъ]. Таничка тоже в кори. —