31 марта 1910 года

Все так же телесно слаб и не скучно, не дурно, а грустно и хорошо. На опыте вижу, как велика радость — не радость, а благо внутренней работы. Нынче почувствовал в первый раз и с полной ясностью мой успех в освобождении от славы людской. Все были маленькия делишки: не смущаться о том, что осудят, что пью вино, играю в карты, что живу в роскоши, а смотришь — чувству[ешь] свободу неожиданную. Думаю, что не ошибаюсь.

Нынче спал порядочно. Разлил и разбил горшок и оч[ень] устал, убирая, вытирая, задохнулся. Близко, и хорошо, что близко. Ч[ертковъ] не осудил бы. Как раз на точке равнодушия: не желаю и не боюсь ни жизни, ни смерти. Служить — хорошо. Хорошо особенно тем, что ясно чувствую, ч[то] последствия своего служения вне себя не увижу, но знаю, что они будут, если сознаю их в себе.

Ходил утром. Ко мне обратился из Панина крестьянин революционер, и отец его такой же. Оба сидели, оба знают меня. Но нужен я им только в той мере, в к[оторой] они видят во мне революцiонн[ое]. Дал ему книги. Дурно вел себя, объяснив ему свое положение. Всетаки, кажется, не для сл[авы] люд[ской]. Он попросил денег. Это было тяжело. Потом начал писать пьесу. Не пошло. Приехал журналист из Финляндии. Я принял его и много, горячо говорил, и хорошо. Потом Бѣленьк[iй] привез письмо от Молочникова. Я распустил слюни, прося уезжавшую Рыдзевскую. Потом кое что читал, спал. Соня уехала в Москву. С[аша] уехала в Тулу на концерт. Иду обедать.

Помоги мне повернуться так, чтобы меня не б[ыло], а только Б[огъ] шел бы через меня.

Записать надо две, да теперь некогда.