24 сентября 1910 года

Ходил к Николаеву и к Калужским, валяют валенки. Дома книги: немецкая Шмита о науке, письмо к Индусу о пра[вѣ]. Шмит пустобрех научный. Моод тоже поучает. Ездил с Булг[аковымъ]. Милая Мар[ья] Ал[ександровна]. С[офья] А[ндреевна] б[ыла] неприятна. К вечеру прошло. Она больная, и мне жалко ее от души.

Да, немножно просмотрел: «Нѣ[тъ] в мире виноватых». Можно продолжать. Записать:

1) В первый раз ясно понял все значение жизни в настоящем: Избегать всего, что делаешь и думаешь, имея в виду будущее: игры, загадывания, забота от впечатлений от моих поступков, и главное в каждый момент, что теперь может и должно быть хорошо, п[отому] ч[то] в моей власти отнестись к тому, что совершается как к работе внутренней. Несколько раз испытывал и всегда с успехом.

2) Знание и наука разница. Знание — все, наука — часть. Также, как разница между религией и церковью.

Потерял маленьк[iй] дневник. Пишу здесь. Начало дня б[ыло] спокойно. Но за завтраком начался разговор о Д[ѣтской] М[удрости], что Ч[ертковъ] колекционер, собрал. Куда он денет рукописи пос[лѣ] моей смерти? Я немного горячо попросил оставить меня в покое. Казал[ось] ничего. Но после обеда начались упреки, что я кричал на нее, что мне бы надо пожалѣ[ть] ее. Я молчал. Она ушла к себе, и теперь 11-й час, она не выходи[тъ] и мне тяжело. От Ч[ерткова] письмо с упрека[ми] и обличениями. Они разрывают меня на части. Иногда думается: уйти ото всех. — Оказывает[ся], она спала и вышла спокойная. Я лег после 12-ти.