10 марта

Долго не вставал. — С Озеровым говорил дурно и навязывал лоша[дь]. Низос [т]. Пуаре. Обман и торопливость. Бегичеву солгал, что знаю Сибирских Горчаковых. Шубы не взял, торопливость и неоснов [ательность]. В совете трусость. В гимнастике тщеславие. У Львова самонадеянность и афектация. Выписок не делал, лен. Журнал пишу торопливо и неотчетливо. — Занятия на 11-е М[арта]. Распоряжения касат[ельно] фуфайки и лоша[дей], дневник, Франклиновской журнал и писа[ть] до 10, с 10 до 11 Гимнасти[ка], с 11 до 12 музыка. — Гулять и обедать до 6. С 6 выписки и читать. — —

10 Марта. Креста не получил, а на пикете сидел по милости Олифера. Следовательно Кавказская служба ничего не принесла мне, кроме трудов, праздности, дурных знакомств.. Надо скорей кончить. Проиграл все, что было, и остался должен: 80 Оголину, 6 Яновичу, 50 Соковнину и 78 Константинову; итого 214 должен и 230 прожил. Плохо! То, что я не получил креста, очень огорчило меня. Видно нет мне счастья. — А признаюсь, эта глупость очень утешила бы меня. Я даже жалею, что не отказался от офицерства. Предстоит еще недели 3 стоять на канаве. Скука и праздность, от которой по привычке, и потому что слишком много знакомых, отстать нет возможности. —

Приехали брат и Оболенской. Консерватория. Тр[убецкiе] и Манс[уровы]. Обед у Philippe. Чудаки милые. Театр. Figaro. Прелесть. Ужин...

Был у Тютчевой, ни то ни сё, она дичится. В концерте видел Щерб[атову] и говорил с ней. Она мила, но меньше. Доканчивал Музыканта. Чич[ерин] эллин, но хорош.

Встал рано, убрал комнату. Андрюша пролил чернила. Я стал упрекать. И верно у меня было злое лицо. Миша тотчас же ушел. Я стал звать его; но он не пошел и занялся тотчас же рисованием картинок. После я послал его в комнату Тани спросить о Маше. Таня сердито окрикнула его. Он тотчас же ушел. Я послал его еще раз. Он сказал: нет, я не хочу, я хочу с тобой быть. Где сердятся, там нехорошо. Он уходит оттуда, но сам не сердится, не огорчается. И его радости и занятия жизни не нарушаются этим. Вот чем надо быть. Как говорит Лаоцы — как вода. Нет препятствий, она течет; плотина, она остановится. Прорвется плотина — она потечет, четвероугольный сосуд — она четвероугольна; круглый — она круглая. От того-то она важнее всего и сильнее всего. Читал Эразма. Что за глупое явление реформация Лютера. Вот торжество ограниченности и глупости. Спасение от первородного гр[еха] верою и тщета добрых дел стоят всех суеверий католичества. Учение (ужасное по нелепости) об отношениях церкви и государства могло только вытечь из глупости. Так оно и вытекло из лютеранства. Ходил заказывать колодки. Все работают и мальчик. Я заметил. Хозяин сказал: нельзя же без работы быть. — Обедал не в духе, но никого не обидел. Немножко Илью. Читал. Пришла Катенька и Леля, читал им Лаоцы. Потом Сер[ежа] бр[ат] внизу. С ними поехали к Леониду. Там племянницы — добрые, тихие. — Очень я не в духе. Ужасно хочется грустить на свою дурную жизнь и упрекать. Но ловлю себя. Написал Черткову — кажется, хорошо, т. е. без фальши. — Хорошо бы написать ту книгу, да надо, чтобы было совсем чистое побуждение. Читал еврейскую библию. Начал забывать. Письмо от Урусова о значении трех глав бытия. Очень хорошо.

Вчера всё кружилась голова. Лег и читал Рёскина. Пришел Шишалов и потом Озмидов. Всё хорошо говорили, можно бы еще меньше говорить. В баню, пришел оттуда — Всеволожская, говорили с ней скучно, а очень милая. И вместо воздействия вчера вел себя дурно. Встал позднее, поработал, убрался и теперь пишу. Нынче, просыпаясь, думал: Вчера с Оз[мидовым] говорили о том, что не надо делать по предписанию извне, а по внутрен[ней] потребности. Ну, не люблю человека — не притворяться, не лгать. Люблю курить — курить и т. п. Я говорил: да, но надо любить любить, любишь чистоту — не курить и т. п. и надо возбуждать в себе эту любовь к доброму. Нынче вот и думал: как возбуждать эту любовь к любви и т. п. Есть одно всемирное, всем известное и до неузнаваемости изуродованное средство: молитва. Обращен[ие] (следовательно, внимание к тому) к самому святому в себе (выдвигание его вперед). Святое же во мне есть святое во всех, есть святое в самом себе, есть Бог. Да, молитва сильнейшее средство и единственное, молитва, как вызывание в себе лучшего, что есть, и приучение себя жить им. Так и выходит: человек, не знающий в себе ничего выше силы, могущей делать то или другое, обращается к такой силе личного Бога, прося у него здоровья, жизни, дождя. Человек, не знающий ничего выше гордости, славы, поклоняется Богу прославляемо[му]. Часто и то, и другое, и еще третье. Хочется сказать: человек, не знающий ничего выше покаяния, поклоняется Богу искупившему, тому, к[оторый] принял покаяние и очистил. Человек, не знающий ничего выше самоотречения, поклоняется Б[огу] самоотречени[я] Будде и Христу, как мученику. И потом всё это вместе. Я знаю Б[ога] творящего добро и поклоняюсь ему.

Всё нездоров — слабость и лихорадка и желтуха. Не мешает думать, а главное, хорошо жить. Всё думаю о любви и прилагаю. Всегда везде можно extirper из души всё недоброжелательн[ое], слушая разговор, читая, думая. Приезжал Давыдов. Комедия опять, кажется, нравится людям. Удивительно! Раевски[е] тут, Бергеры. Несколько раз поднималось беспокойство — следовательно, недобр....., подавлял. Читаю Лескова. Жалко, что неправдив. — Как сказать это. —

Здор[овье] хор[ошо]. Ходил пешком. Приехал Щербак[овъ] и вечером Илья и Горчаков. Александ[ръ] Петр[овичъ] призвал меня к экзамену, и я сначала замялся, не мог победить недоброго чувства, но потом справился. Писал эпиграфы и поправил конец. Записать надо слѣд[ующее]:

1) Как много определений свободы, и мне думается, все неверны. Свобода людей внешняя возможна только тогда, когда люди перестанут употреблять насилие. И потому в рассуждениях о свободе нужно говорить не о том, в чем свобода, а о том, в каких случаях люди считают законным насилие.

2) Общее правило, не парадокс: чем глупее, часто безнравственнее дело, тем оно обставляется большей торжественностью: Папа, архиереи, парламенты, богослуж[енiя], коронации, знамена, театры, оперы, бордели.

3) Я видел сон, кот[орый] уяснил многое, именно то, что сон соединяет в одно то, что в действительности разбивается по времени, пространству, причинности. Вижу, что я с Гротом (он умер и жив) говорю о Спенсере и хочу сказать то, что знаю, но забыл и вспоминаю. Я говорю потом с Маевским, он молод, а я знаю, что он умер стариком.

Он рассказывает о своем способе решения уравнений высших степеней, когда три величины известны. Я говорю, что это всегда решается, но он говорить, что х не просто х, а икс иксов. Это говорить кто-то другой, к[оторый] и Кузминский, и Николинька, и еще кто-то, кот[орый] тут же был и не был. Маевский рассказывает что-то, но я занят своими мыслями и не слушаю, слышу только конец тот, что меня выпустили от куда-то и что за мной могут придти, и я боюсь. Играет ли он в шахматы? я спрашиваю. Нет, а мы играем. И Никол[инька] — он же Сережа, и он же Водовозов. Оказывается, что тот, другой, б[ылъ] Водовозов. Маев[скiй] говорить, что я бледен. Я чувствую, ч[то] это не может быть иначе, п[отому] ч[то] то, что я сделал, б[ыло] очень дурное дело. Я его сделал и теперь делаю и прошу его не говорить этого жене, к[оторая] сейчас придет сюда и откроет мое преступление. Преступление в том, что я не мог остановить что-то ужасное. Мы выходим в переднюю, там маленький солдат.

— Что ты?

— К вашему сиятельству покойника.

Смотрю, в углу передней большая куча веретей прикрывает, очевидно, тело.

Оказывается, что я сделал что-то дурное, и не я, a многие, и мы ушли. Я думал, что я уйду. Но вот привезли, и я просыпаюсь.

Нет личности, нет времени, нет пространства, нет причин[ности].

4) В пробуждении все, что кажется последовательным, складывается в один момент. Тоже и в жизни: последовательность времени и причинности мы делаем — её нет.

Мне становится страшно, что я заглядываю туда, куда не следует заглядывать.

5) Как только есть Бог, так все люди в одинаковой зависимости от Него. Признание Бога есть признание братства и потому любви. Бог не есть любовь, но из понятия Бога неизбежно вытекает любовь.

Ровно месяц не писал. Занят б[ылъ] за письменным столом статьей. Не идет, а не хочется оставить. Работа же внутренняя, слава Богу, идет непереставая и все лучше и лучше. Хочу написать то, что делается во мне и как делается; то, чего я никому не рассказывал и чего никто не знает. Много писем, посетителей. Особенно важных не было. Затѣя[ли] юбилей, и это мне вдвойне тяжело: и п[отому], ч[то] глупо и неприятна лесть, и п[отому], ч[то] я по старой привычке соскальзываю на нахождение в этом не удовольствия, но интереса. И это мне противно. Был Ч[ертковъ]. Мне особенн[о] хорошо с ним было. С неделю тому назад я заболел. Со мной сделался обморок. И мне б[ыло] очень хорошо. Но окружающие делают из этого fuss. Читал вчера чудную статью Индуса в переводе Наживина. Мои мысли, неясно выраженные.

Живу я вот как: Встаю, голова свежа, и приходят хорошия мысли, и, сидя на горшке, записываю их. Одѣваюсь[,] с усилием и удовольствием выношу нечистоты. Иду гулять. Гуляя, жду почту, к[отор]ая мне не нужна, но по старой привычке. Часто задаю себе загадку: сколько будет шагов до какого нибудь места, и считаю, разделяя каждую единицу на 4, 6, 8 предыханi[й]: раз, и а, и а, и а; и два, и а, и а, и а.... Иногда по старой привычке хочется загадать, что если будет столько шагов, сколько предполагаю, то... все будет хорошо. Но сейчас же спрашиваю себя: что хорошо? и знаю, что и так все оч[ень] хорошо, и нечего загадывать. Потом, встречаясь с людьми, вспоминаю, а большей частью забываю то, что хотел помнить, что он и я одно. Особенно трудно бывает помнить при разговоре. Потом лает собака Белка, мешает думать, и я сержусь и упрекаю себя за то, что сержусь. Упрекаю себя за то, что сержусь на палку, на к[отор]ую спотыкаюсь. Да, забыл сказать, что умываясь, одеваясь, вспоминаю бедноту деревни и больно на свою роскошь одежд, а привычк[а] чистоты. Возвращаясь с прогулки, берусь за письма. Просительные письма раздражают. Вспоминаю, что братья, сестры, но всегда поздно. Похвалы тяжелы. Радостно только выражаемое единение. Читаю газету Русь. Ужасаюсь на казни, и, к стыду, глаза отыскивают Т. и Л. H., а когда найду: скорее, неприятно. Пью кофе. Всегда не воздержусь — лишнее, и сажусь за пись[ма].

Когда нибудь продолжу это описание, а теперь

1) Все бедствия от предания, инерции старины. Кофточка разлезлась по всем швам, так мы из нее выросли, а мы не смеем снять ее и заменить такой, какая впору, и ходим почти голые всё от любви к старине.

2) Тип Попова, крестьянина, пришедшего к своим убеждениям, Сютаева, Федота Дмитр[иевича], Новикова и многих.

3) Приписывать себе значение можно, только забывая о Боге и о своем отношении к Нему. Как бы ты ни был важен и полезен для людей, перед Богом-то что ты? И какая разница между тобою и самым кажущимся тебе ничтожным человеком?

4) Важность, значительность последствий наших поступков нам не дано знать. Доброе слово, сказанное пьяному нищему, может произвести более важные и добрые последствия, чем самое прекрасное сочинение, верно излагающее законы жизни. И потому руководиться в выборе своих поступков нельзя предполагаемыми последствиями, а только нравственным для себя достоинством поступка.

Встал также рано. Встрѣт[илъ] Таню с мужем. Письма: одно ужасн[ое] от юноши, готового убить старика, чтобы экзам[енъ] зрелости. Немного занял[ся] 16 кн[ижкой]. Письмо от Ч[ерткова]. Написал ответ Яп[онцу] и письмо об Ужас[ахъ] христ[iанской] цивилизац[iи] и ответ о 15000. Ездил с Д[ушаномъ]. Ложусь спать. Обед, шахматы, болтовня, карты, грамофон, и мне стало мучительно стыдно и гадко. Не буду больше. Буду читать.

11 Марта. Встал оч[ень] бодро и рано, прошел[ся] по чудной погоде. Пять просителей. Один жалкий, но мне жалкий оттого, ч[то] я поговорил с ним. Все бы были жалки, если бы со всеми обошелся, как с Сашей. Записать:

1) О сне. Все яснее и яснее понимаю то, что сон и пробуждение, которые мне казались подобием, — больше, чем подобие жизни и смерти. Как пробуждаясь, я прихожу к более ясному, более действительному сознанию, чем то, какое было во сне, так и при рождении. И, как я только кое-что вспоминаю из того, чтò было (?) до рождения, так и на яву я только изредка вспоминаю то, что видел во сне. И как, засыпая каждый день, я теряю сознание, так и при смерти. (Не верно, подобие только в том, что во сне я получаю низшее сознание, чего не может быть при смерти), я теряю сознание, и в этой потере нет нетолько ничего дурного, но это всегда желательно. Это всегда — отдых и приготовление к лучшей жизни. (Не вышло). Устал.

2) Революция сделала в нашем русском народе то, что он вдруг увидал несправедливость своего положения. Это — сказка о царе в новом платье. Ребенком, к[оторый] сказал то, чтò есть, что Ц[арь] голый, была революция. Появил[ось] в народе сознание претерпѣваем[ой] им неправды, и народ разнообраз[но] относится к этой неправде (больш[ая] часть, к сожалению, с злобой); но весь народ уже понимает ее. И вытравить это сознание уже нельзя. И что же делает наше правительство, стараясь подавить неистребимое сознание претерпеваемой неправды, увеличивает эту неправду и вызывает все большее и большее злобное отношение к этой неправде.

Сажусь за письма и работу.

Бодрость б[ыла] ошибочная. Почти ничего не работал. Только письма. Ездил верх[омъ]. Вечер не помню. Да, читал письма к А[лександрѣ] А[ндреевнѣ].