11 мая

Встал рано, но не могу отвыкнуть от привычки читать. Писал немного, без всякого самолюбия и очень легко. — Мне пришло на мысль, что я очень был похож в своем литературном направлении этот год на известных людей (вособенности барышень), которые во всем хотят видеть какую-то особенную тонкость и замысловатость. Спал долго после обеда, читал, рассердился на В[анюшку] за тарантас. — Здоровье мое почти совсем хорошо. Завтра утром пойду к А[лексѣеву], попрошу денег и буду сбираться к отъезду. — Ложусь. — 1.

Вчера утром писал письмо Т[атьянѣ] А[лександровнѣ] и докладную записку. В 2 часа был в М[инистерствѣ] В[нутреннихъ] Д[ѣлъ]. Левшин сухо меня принял. — За что не возьмешься теперь в России, все переделывают, а для переделки люди старые и потому неспособные. Обедал у Шевич, написал у Н[екрасова?] проэкт и послал, вечером у Шуостакъ?] скверная музыка, ужинал у Д[юсо] и в б[ардель]. Удержался.

Проснулся в 10. Сидел наверху, писали письмо от Генерала К. М. весело. После обеда играл с зобастой, погулял, потом пришли на майтранк и Гал[аховы], а потом к Мещер[скимъ]. Начинает это быть скучным, т. е. может надоесть, никто из них мне особенно не дорог, а праздность продолжается.

Лекция историч[еская] хороша, но мне нездоровилось. Поехал в Тулу. Договорились до того, что книжки научные невозможны. —

Две бабы. Одна солдатка. Деменская, другая Пировская — острожная вдова. Молодая, тусклая, нечистая солдатка. Осталась одна с ребенком, потому что некого кормить. Золовка с ребенком. Муж плачет в остроге.

Из Колпны. Сын вдовы Лизаветы Чижиковой Федот Васильев. В Малахово. Поп не венчает. В палату записать.

Вдова прижила сына. Он вырос. Бумаг нет. Нигде не приписан. Поп не венчает. Осталась одна, хлеба нет, согрешила, паскудная. —

3 странницы. Витебская болтунья.

Читал Danton и Robespierre. Чудо. Строгий и глубокий ход мысли во мне. Пошел к Стороженко, Олсуф[ьевым], Бугаеву. Бугаев, Ковалев — математик. Вечер отдыхаю. Пришел Стороженко. Не нужно религии — свобода. Что за удивительные люди! Сережа-брат, Машков. Я пошел с ним к Армфельд. Сидели вечер. Разошлись дружно. Смертельная слабость.

Встал поздно, сел писать об иск[усстве]. Не знаю, пошло ли бы, когда пришла М[арья] А[лександровна], а потом лошадь, сломавшая ногу. Потом за обедом писарь Ясенецкий. Весь день пров[ел] вяло и бедно. Ездил провожать М[арью] А[лександровну], возвращались пьяные мужики. М[арья] А[лександровна] привезла письма еврея Дужкина — хорошие.

Если буду жив. Было время, что я начал думать: не умираю ли? и никакого страха, слава Б[огу]. Только страх: как бы не умереть дурно. — Диета строгая нужна всем. Об еде — книга нужна.

Приехала С[оня] из Москвы. Я продолжаю писать изложение веры. Как будто ослабляю. Нынче получил письмо от Второва, запутанного революц[ионера]. — Вечером ездил верхом в Ясенки и думал: Из записн[ой] книжечки всё еще не выписал. Запишу хоть это, тем более, что когда пришло в голову, казалось очень важно. Именно:

1) Спир говорит, что мы знаем только ощущения: действительный матерьял нашего познания это ощущения. Но спрашивается, от чего различие ощущений? (хотя одного и того же чувства зрения или осязания). Он (Спир) слишком настаивает на том, что телесность есть иллюзия, и не отвечает на вопрос: от чего различие ощущений? Не тела производят различие ощущений, я согласен с этим, но такие же существа, как мы, должны быть причиною этих ощущений. Я знаю, что он признает то, что есть наше существо, он признает единым. Хорошо. Если оно едино, то оно разделено, раздроблено, и я есмь это единое существо только в известных пределах. И пределы эти моего существа суть пределы других существ. Или одно существо разгорожено пределами, и пределы эти дают ощущение, т. е. матерьял познания. Тел нет, тела — иллюзия, но существа другие не иллюзия, и я познаю их через ощущение. Их деятельность производит во мне ощущение, и я заключаю, что то же производит и моя деятельность в них. Когда я получаю ощущение от человека, с к[оторым] общаюсь, это понятно, но когда я получаю ощущение от земли, на к[оторую] падаю, от солнца, к[оторое] меня греет, что производит во мне эти ощущения? Вероятно, действие существ, кот[орых] жизнь я не понимаю, а познаю только часть их. Как блоха на моем теле. Прикасаясь с землею, испытывая жар солнца, я соприкасаюсь своими пределами с пределами солнца. Я в мире (я проэктирую это в пространстве — не могу иначе, хотя это и не так в действительности), как клеточка, но не неподвижная, а блуждающая и соприкасающаяся своими пределами не только с пределами других таких же клеток, но с другими огромными телами. Еще лучше, не проэктируя это в пространстве: я взаимодействую с самыми различными существами, или мое деление единого существа общается с другими самыми различными деления[ми].

Вот так чепуха!

Вчера немного писал воззвание. Потом ездил в Михайл[ин] Брод. Видел во сне Страхова, кот[орый] говорит мне, чтоб я ясно для простого человека написал о том, что такое Бог. «Вот вы и напишите, Лев Ник[олаевич]». Нынче болел немного живот, я не обедал и много писал воззвание. Как будто складывается. Чувствовал давно не испытанную свежесть головы. С помощью моих гимнаст[ических] опытов убедился в первый раз, что я стар и слаб и физические упражнения надо совсем оставить. Это приятно даже. Забыл было свое правило о том, чтобы ничего не ждать от других, а делать что должно самому перед Богом и допустил б[ыло] подняться недоброму чувству к С[оне], но вспомнил, спросил, что б[ыло] нужно, с добром, и стало хорошо.

1) Один есть предмет веры — Бог, тот, к[оторый] послал меня, Тот, к[оторый] всё, чего я сознаю себя частью. Эта вера необходимая и достаточная. Если есть эта вера, то нет места никакой другой. Всё остальное — доверие, а не вера. Верить можно только в то, что несомненно есть, но чего мы не можем обнять разумом.

2) Вчера думал о том, что форм мышления — категорий не 7, не четыре: причинности, материи, пространства, времени, а только одна: движение, включающее в себя всё. Движение есть перемена места — стало быть пространство, перемена же места может быть скорее и медленнее — время, движение предшествующее — причина, последующее — следств[ие] — то, что перемещает[ся] — материя.

Всё движение. Человек сам непрестанно движется, и потому всё ему объясняется только движением.

3) Самое вредное последствие дурного дела то, что когда человек совершает его, он освобождает себя от требований своей совести. Едим животных, так отчего не охотиться? Воюем, так нечего церемониться и с своими и т. п.

4) Странная пришла мысль. Вся жизнь наша в том, что мы считаем себя отдельной единицей, индивидуумом, человеком. Но кроме этих особей, отдельных от всех других, химия открывает нам совсем другие отдельности: кислорода, азота и т. п. Это отдельно, и потому же жизнь. (Чепуха.)

Вечер. Записываю то, чтò в книжечке:

1) Вписать в предисловие о Bütnerb[auerʼѣ], что Орлову есть чтò сказать, и он умѣ[етъ] сказать. А сказать ему есть то, что он любит мужика, того, кто кормит нас. От этого же обратили внимание на Горького. Мы все знаем, что босяки — люди и братья, но знаем это теоретически; он же показал нам их во весь рост, любя их, и заразил нас этой любовью. Разговоры их неверны, преувеличены, но мы все прощаем за то, что он расширил нашу любовь.

2) Вера, та самая, к[оторую] все считают самой важною, — вера-доверие великое зло. Она хуже самого легкомысленного своего рассуждения, она всегда ложь, ложь по способу передачи, и ложь выгодная тому или тем, кто передает ее.

3) Успехи технич[ескiе], научные нашего века происходят от отсутствия веры. Если человек не жалеет рук, здоро[вья] вообще, он, очевидно, на-коротке сделает больше того, к[оторый] будет работать правиль[но], не губя себя. То самое происходит в обществе — организме. Люди не жалеют своих членов (рабочий народ), губят его и физически и нравственно, не жалеют здоровья, целости всего организма, и потому понятно, что они достигнут бòльшего, чем общество, живущее правильно и жалеющее свои члены.

4) Меня уговаривают молиться, говеть и совершать все те действия, к[оторыя] дают такое великое успокоение, когда веришь в их действительность. Уговаривать человека, к[оторый] не верит в них, не нуждается в них и спокоен без них, все равно, что предлагать деньги человеку в степи. Если бы он б[ылъ] в городе, его бы нече[го] б[ыло] просить принять деньги, он бы с руками вырвал их. Также и в деле религии колдовства. Это — величайшее успокоение и радость. Какже просить о том, чтобы воспользоваться тем, чтò дает успокоение и радость.

(Что то не вышло, в книжечке лучше).

5) Религия колдовства упраздняет истинную религию, требующую хорошей жизни, п[отому] ч[то] дает поправку дурной жизни, как бы разрешает ее.

6) Споришь с человеком и не можешь понять, как он не сдается на очевидность доказательств. А поищи и ты увидишь, что несогласие его от того, что его мировоззрение несогласно с твоим. Хочешь согласиться, то ищи согласия в религиозном мировоззрении, состоящем в ответе на вопрос: из-за чего жить? Все в этом.

7) Человек живет и если живет, то чтò бы он не говорил, у него есть ответ на вопр[осъ], из за чего жить? И в этом ответе все. Все его убеждения вытекают из этого ответа.

8) Женщины, как дети, лгут, не замечая этого. Для достижения их цели им нужно солгать, и они так заняты достижением цели, что не замечают своей лжи.

9) Кроме того, у них нет религии никакой, кроме той, к[акая] им внушена.

10) Отыскивая причину зла в мире, я все углублялся и углублялся. Сначала причиной зла я представлял себе злых людей, потом дурное обществ[енное] устройство, потом то насилие, к[оторое] поддерживает это дурное устройство, потом участие в насилии тех людей, к[оторые] страдают от него (войско), потом отсутствие религии в этих людях, и наконец, пришел к убеждению, что корень всего религiозн[ое] воспитание. И потому, чтобы исправить зло, надо не сменять людей, не изменять устройство, не нарушать насил[iе], не отговаривать людей от участия в насилии и даже не опровергать ложную и излагать истинную религию, а только воспитывать детей в истинной религии.

11) Когда я сижу на другом и езжу на нем, то это — порядок. Когда же этот другой хочет выпростаться из под меня, то это беспорядок.

12) Мысли для окончания воззвания. Не записываю, п[отому] ч[то] запишу в статью.

Нынче хорошо работал над стать[ей]: О т [ом], ч [его] ж елать. Приехал Анд[рюша] и Оль[га]. Мне хорошо.

12 Мая 1901. Я. П. Е. б. ж.

Здоровье лучше. Приехали Михайл[овъ] и Николаев, приезжают Мережк[овскiе]. Все дни ничего не писал. Англичанин с письмом от Ч[ерткова]. Душевное состояние хорошо.

1) Ил[ья] Вас[ильевичъ] лакей вследствие праздника и гулянья не в духе. И я не успел оглянуться, как заразился тем же дурным, недобрым расположением. Одно из важнейших правил в жизни: не зевать, когда другие зевают. Не поддаваться никакому внушению, не проверив его. Отдаваться только такому, как[ое] признаешь добрым: поддаваться внушению Христа, Марка Аврелия, а не Мопасана и т. п. Не забывать и того, что ты тоже внушаешь.

2) Вчера, гуляя, думал: Моя жизнь (к[оторую] я знаю основательно одну) есть несомненно, если не расширение (расширение мне не нравится), то уяснение сознания (оно б[ыло] темно — становится яснее). И, дойдя до высшей степени ширины, ясности, т. е. что я сознаю собою другие существа или даже все существа, оно исчезает — наступает смерть. Но такое же сознание — я вижу, знаю — живет в других людях, существах, кот[орыя] ограничивають мое сознание, соприкасаются с ним. И в них, во всех этих существах происходит то же: они уясняют свое сознание, увеличивают его, живя, и это увеличившееся, уяснившееся в них сознан[iе] уничтожается смертью. Так что жизнь вообще есть проявление истинно и неограниченно существующего, сущего, «τὸ ὄν», в бесконечно многих ограниченных сознаниях, к[оторыя] нам представляются матерьяльными движущимися существами также, как и мы сами. Эти зарождающияся и уничтожающияся сознания суть как бы дыхания Бога. Бог дышит нашими жизнями. Это сравнение не точно. Сравнение будет вернее с живыми клетками тела. Каждая живет и умирает и, живя и умирая, служит всему. Но, чтобы сравнение было полно, надо прибавить, что клетка человек (про другие не знаю, но думаю, что и они смутно сознают) сознает то, что он и все другие клетки пмеют источнпком одно общее начало.

Из этого понимания жизни прямо вытекает нравственное учение всех религий. Человек, дух, сын божий, брат всех существ, призван служить всем существам, Всему, Богу. Как хорошо! Особенно ясно выясняется из этого понимания жизни нравственное обязательство нетолько не уничтожать жизнь существ, но служить жизни. Жизнь всякая есть проявление Бога. Уничтожить жизнь значить уничтожить орган, вместе со мной служащий Богу — служащий и мне.

«Старый брешет» огорчило меня, но благополучно преодолел, захотелось сделать ему добро. Надо бы написать. А как явен самообман общины. Разговоры о любви, а желать оскорбить или не заметить, что оскорбляешь, — нипочем.

Опять сонливость и слабость. Чуть двигаюсь, ничего не хочется писать. Но, гуляя записал, кажется, важное и, слава Б[огу], не зол и легко не грешить. Ч[ертковъ] переписал мне и пересмотрел Предисловие. Не хочется этим заниматься. Если Б[огъ] велит, напишу, буду писать: и Безумие, и Н[ѣтъ] в[ъ] М[iрѣ] в[иноватыхъ]. Ездил верхом на Монголе. От С[аши] письмо. Были Абрикосовы — милый Хрисанф. Записать. Сейчас надо встать, пройти к постели за книжечкой — и тру[дно] подняться. Записать:

1) Суеверие зла. Зла нет. Жизнь благо. Зло — отсутствие блага — только признак заблуждения, ошибки. Время только затем и существует, чтобы мы могли видеть свои ошибки и исправлять их, иметь радость (высшее благо) исправлять свои ошибки. Если же мы не исправляем свои ошибки, то они исправляют[ся] помимо нашей воли смертью.

Да жизнь благо, нет зла. Есть только ошибки наши: общия и наши личные. И нам дана радость посредством времени не только исправлять их, но и пользоваться всем тем опытом, к[оторый] пережит человечеством.