15 августа

Был на ученьи, встретился с А[лексѣевымъ], к[оторый] продолжал дуться. Был на охоте с Н[иколинькой], к[оторый] был очень мил; на душе хорошо, но грустно — не знаю от чего. —

Дурное утро. Был на ученьи, ездил верхом. Болтал с А[лексѣевымъ?] — Х[илковскимъ]. Пак[унька] соблаз[няетъ] меня. Простота. Вот качество, к[оторое] я желаю приобрести больше всех других. Завтра будет Бриг[адный], и я назн[аченъ] дежур[нымъ].

Встал рано и ездил в Одобешти. Прогулка эта как то не удалась мне. Немного написал и очень плохо, спал, ездил на скачку и вечер провел дома. — Повторяю то, что было уже мною написано: у меня 3 главные недостатка — 1) бесхарактерность, 2) раздражительность и 3) лень, от которых я должен исправляться. Буду со всевозможным вниманием следить зa этими 3 пороками и записывать. Уже после, ежели я исправлюсь от этих — примусь за исполнение 2 -х правил довольства, и снискивания любви. Но и теперь буду стараться не упускать их из вида.

Целый день дома, писал довольно много, вечером ездил верхом — наткнулся на хорошенькую бабу и сконфузился. Получил неприятное письмо от В[алерьяна] и собак. —

Целый день ничего. Читал Илиаду. Вот оно! Чудо! Написал Рябинину. Переделывать надо всю Кавк[азскую] повесть. Мужики мало идут на оброк, получил письмо от Зейде.

Ходил по саду с Ма[шинькой]. Она скучлива и скучна. Н[иколинька] мне показался лучше. Ходил в Сульцбах. Милый учитель водил в церковь, играл на органе. Прелестные дочери в кокошникегордо и ласково улыбались.

В Моршанске рабочие татары. Больной. Записка. «Получено сполна — вези, куда им надо». Высадили, двойной платеж. —

Встал в 8, пошел купаться. Думал об Алехи[нской] общин[е] и письме к нему. Говорил вчера с Машей и Ругиным о том, что надо решать: идти ли? — потом писал, поправляя Кр[ейцерову] Сон[ату], очень хорошо. Пришли юноши. Пригласил их косить. Косили овес. После обеда говорил с юношами. И мне скучно и тяжело.

Если буду жив. —

Я жив и записал вчера лишнее число. То, что написано 14-го, было 1 3. 1 4 же было след[ующее]: Я встал очень поздно. Сходил купаться. Молился и думал. Пил кофе и говорил с С[оней] едва ли не в первый раз после многих лет по душе. Она говорила о молитве искренно и умно. Именно о том, что молитва должна быть в делах, а не так, как говорят: Господи, Господи. И вспомнила о Руг[ине]. Очень б[ыло] радостно. Утром же во время гулянья б[ыло] еще более радостно, когда я почувствовал возможность забыть себя настолько, чтобы не думать о будущей своей жизни, а только делать дело божие, участвовать в нем. —

Думал: православие есть не вера (религия), а отрицание всякой веры, есть заполнение сором того места, к[оторое] должно бы принять веру.

Еще думал: Мы часто, чтобы смягчить свою нелюбовь к людям — говорим про нелюбимого человека: жалею его, мне жаль его. Это ложь. Если ты не любишь, то ты не жалеешь. Если ты не любишь, то старайся уничтожить то, что мешает тебе полюбить, а пока не уничтожил, избегай сделать ему зло и не тужься любить и не уверяй себя, что ты жалеешь. Мало ли людей заблудших в России, в Китае; отчего же ты не жалеешь их?

Еще думал: свойственно забывать себя в деле, в работе, можно забыть себя в пахоте, в косьбе, в шитье. Так же надо забыть себя во всей жизни, в деле божьем: не спрашивать себя: что будет из моего труда, что выйдет из меня после смерти, а отдаваться делу с такой же, хотя, любовью, с таким же, хотя, желанием сделать хорошо, с каким пашешь, шьешь. Это тем более легко, что дело божие есть дело любви, кот[орое] свойственно и радостно делать. —

Начал поправлять заключение к непротивлению, я казалось, что сделал хорошо, но вышло не хорошо. После обеда с детьми пошел рубить. Приехали Филос[офовы] Н[иколай] А[лексеевич] и Н[аташа]. Очень милы. Вечером вернулись наши, ездившие смотреть дом старый Яснопол[янский], потом приехала Вера и Варя и Лева, и засиделись до 2-го часа. Ссора Кузм[инских]. Соня добра.

Да, вчера статьи о Кр[ейцеровой] Сон[ате]. Скандал в Америке и ругательства Никанора. Мне б[ыло] не неприятно. Встал поздно. Юноша, Епиф[анский] мещанин, с стихами и просьбой о помощи. Потом Золотарев милый, тихий, вдумчивый. Ходил с ним купаться. С трудом молился. Разговор о картине Ге. Надо бы много мягче и предоставить думать, что я вру. Начал писать, не мог, съездил в Колпну на новый 5-й пожар. Дома обедал, вздремнул, порубил дрова и вот записал. 10-й час. Иду пить чай и спать.

Пропустил пять дней. Нынче 15 Августа 94. Я. П. За это время было несколько посетителей. Нынче Элпидифоровна, привезшая страшное письмо от Рубана. Количка и Зоя в грехе и мучаются и мучают всех близких. Я не ждал этого. Боже мой, как он мучался бы, если бы был жив. Он знал это перед смертью. Я написал ему письмо и отправил с Элп[идифоровной]. Нынче сейчас приезжает Таня. Теперь 5-й час. Я очень мало делал. Все перерабатываю начало. Сейчас решил, что надо писать, кроме этого, что нужно. А эта работа будет идти сама собой. Вчера 14-го вечером играл на форт[епиано] в 4 руки и со скрипкой. Андрюша пропадает на деревне. Мне жалко и ничего не могу сделать. Нынче письмо от Левы, ужасное по своему глупому, самоуверенному эгоизму. Вчера утром тоже перерабатывал. Посетители были: Цингер, умный, но пустой, не в смысле легкомыслия, а в смысле отсутствия содержания, именно пустоты, и Зонов с своим шурином. Мне сначала они тяжелы были, но потом хорошо б[ыло], и говорил, кажется, по Божьи, по крайней мере, я старался. Третьего дня, кажется, и уехали Чертковы. Он очень слаб телом и тверд духом. Мне одиноко без них, я их, и его особенно, очень люблю. 12-го тоже писал Катехизис и в какой-то из этих дней написал несколько писем. Был милый Поша. Рад был узнать, что Т[аня] виделась с П[оповым] и что уехала к Олс[уфьевым]. Довольно много думал. Именно 4 пункта: 1) науки, 2) об анархистах, 3) о стене, 4) об атмосфере греха. Теперь не успею записать, иду обедать.

Приятное осеннее чувство. Нынче С[оня] уезжает в Москву.

Продолжаю работать. Подвигаюсь. Был Ломброзо, ограниченный наивный старичок. Маклаков. Приехал Лева с женой. Буланже — милый. Написал все письма. И Поше и Ив[ану] Мих[айловичу] и Вандерверу. Был тяжелый Леонтьев. —

Кое-что многое хотелось записать, но забыл. Сейчас Т[аня] приехала со свиданья с Сух[отиным]. Позвала меня к себе. Мне очень жаль ее. А что я могу ей сказать? Да будет то, что будет. Только бы не б[ыло] греха. Возмутительный отчет о миссион[ерском] съезде в Казани.

1) Записано: женский характер и помню, что б[ыло] что-то очень хорошее; теперь забыл. Кажется то, что особенность женского характера та, что руководит жизнью только чувство, а разум только служит чувству. Даже не может понять того, чтобы чувство могло быть подчинено разуму.

2) Но не только женщины, сколько мущин есть таких, к[оторые] не слышат, не видят того, что неприятно, но видят так, как будто этого не существует.

3) Когда люди не в силах отделаться от суеверий, продолжают отдавать дань ему и вместе с тем видят, что другие освободились, то они сердятся на этих освободивших[ся]. За что же я страдаю, делаю глупости, а он свободен?

4) Искусство, т. е. художники, вместо того, чтобы служить людям, эксплуатирует их.

5) С тех пор, как я стал стар, я стал смешивать людей: н[а]п[ример], детей: Сережу с Андр[еем], Мишу с Ильей, также я смешиваю чужих, принадлежащих или отмеченных в моем мозгу к одному типу. Так что я знаю не Андрея, Сережу, а знаю собирательное лицо, к к[оторому] принадлежат А[ндрей], С[ережа].

6) Мы так привыкли к мысли, что всё для нас, что земля моя, что когда приходится умирать, нас удивляет то, что моя земля, некоторая моя принадлежность, останется, а меня не будет. Тут главная ошибка в том, что земля кажется чем-то приобретенным, приложенным ко мне, тогда как это я приобретен землею, приложен к ней.

7) Как хорошо бы было, если бы мы могли с тем же вниманием жить, делать дело жизни, главное, общение между людьми, с тем же вниманием, с к[оторым] мы играем в шахматы, читаем ноты и т. п.

Все эти дни был совершенно здоров, писал Труп — окончил. И втягиваюсь все дальше и дальше.

С[офья] А[ндреевна] уехала в Москву и в гости. Сознание необходимости любви помогает мне. Замечаю на Л[евѣ]. Тане лучше. В книж[ечкѣ] записано. (Нынче хуже).

Записано:

1) Между старыми и молодыми, если оба нормальны, происходить странное недоразумение. Человек 20 лет, обращаясь к 5 -летнему, знает разницу понимания и сообразно с этим и обращается с ребенком. Но человек 50 лет не так уже обращается с 35 -лѣтн[имъ] и даже с 20 -летним. А разница та же. Та же даже и между 80 -лѣт[нимъ] и 65 -летним. От этого то надо уважать старость и старикам уважать самих себя и не становиться на одну ногу с молодыми — спорить. Недоразумению этому помогает еще и то, что все человечество идет вперед, и молодой человек, усвоив то, чтò свойственно его времени, думает, что он сам впереди старика и что ему нечему учиться у него.

2) Если хочешь узнать себя, то замечай, чтò ты помнишь и чтò забываешь. Если хочешь узнать, чтò считаешь важным и чтò нет, замечай, чтò забываешь, чтò помнишь. То, чтò помнишь, вот это то может быть предмет[омъ] художественного произведения. Н[а]п[римѣръ]: отчего упоминание об одном человеке напоминает другого, одного событi[я] — друго[е] или человека. Вот в этой связи самое важное в твоем мировоззрении. По этим признакам узнаешь сам себя.

3) Ужасно положение нашего общества — живущего без религиозно-нравственного руководства. Если бы вместо 10 заповедей Моисея была бы только одна: не убивай, можно бы было надеяться на её исполнение, но когда их 10 — о дне суботнем, о кумирах, о клятве, то естественно стали исполнять легкия, обходя трудные. В христианстве еще хуже — кто день субботний, кто причастие, кто искупление, а не убий остав[или], тем более, что христианство не только не велело убивать, но даже не гневаться и подставлять щеку. Сказали: это невозможно, и все отменили.

Главное же то, [что] в мире, принявшем христианство, убийство б[ыло] необходимым условием существования общества. В наших обществах поставить правило не убий все равно, как в банке поставить правило не брать процентов.

Стоило бы разъясн[ить] эту мысль, хотя она и старая.

4) Брак, разумеется, хорошо и необходимо для продолжения рода; но если для продолжения рода, то (прекрасная выписка из Ничше) надо, чтобы родители чувствовали в себе силы воспитать детей не дармоедами, а слугами людям и Богу. А для этого нужно быть в силах жить не трудами других, а своими, больше давая, чем беря от людей. У нас же буржуазное правило, что жениться можно только тогда, когда крепко сидишь на шее людей, т. е. имеешь средства. Нужно как раз обратное: может жениться только тот, кто может жить и воспитать ребенка, не имея средств. Только такие родители могут хорошо воспитать детей.

5) Вся жизнь в этом мире есть только образование новой формы жизни, к[оторую] мы познаем в сознании — в том, что мы любим. Чувство самосохранения в молодости и вообще до старости есть ничто иное, как противодействие всему тому, чтò нарушает процесс образования новой формы. Когда же новая форма готова, человек спокойно, радостно переходит в нее, т. е. умирает.

16 Авг. 1900. Я. П. Е. б. ж.

Три дня здесь. Понемногу заболевал, и вчера б[ыло] совсем худо: жар и, главное, изжога жестокая. У Сережи б[ыло] очень тяжело. Он жестоко страдает и физически и нравственно, не смиряясь. Я ничего не мог ему сделать, сказать хорошего, полезного. Первый день переводил, вчера ничего не делал, нынче неожиданно нашел начало статьи о религии и написал 1 1 / 2 главы. Вдруг стало ясно в голове, и я понял, что мое нездоровье уж готовилось. От того тупость. —

Заглавие надо дать: Одна причина всего, или Свет стал тьмою, или: Без Бога.

Записать надо:

1) Люди придумывают себе признаки величия: цари, полководцы, поэты. Но это все ложь. Всякий видит насквозь, ч[то] ничего нет и царь — голый.

Но мудрецы, пророки?... — Да, они нам кажутся полезнее других людей, но всетаки они нетолько не велики, но ни на волос не больше других людей. Вся их мудрость, святость, пророчество ничто в сравнении с совершенной мудростью, святостью. И они не больше других. Величия для людей нет, есть только исполнение, большее или меньшее исполнение и неисполнение должного. И это хорошо. Так лучше. Ищи не величия, а должного.

2) Надо установить твердо свое отношение к Царям, богачам, сильным мира. — Одно: преклонение перед ними, другое: равнодушие к ним искусственное и искусственное сожаление, вытекающее из желания не подчиниться их престижу. Настоящее же отношение должно быть отвращение, как ко всем убийцам, грабителям, смягченное только общечеловеческой любовью, как к убийце, каторжнику, к[оторый] бы случайно захватил тебя в свою власть.

Вчера вечер ― скучно. Нынче, посоветовав Машеньке ехать к обедне, встал в 6 и ездил к попу. Чудное утро. Как много мы теряем, просыпая утра. Читал Новую философию. Как искусственно, ненужно. Получил письма, и опять от Великанова, и опять тяжело. За что? Письма от Гусева. Ему б[ыло] тяжело. Ездил верхом с Зосей. Грустно. Особенно гадкого ничего. Иду обедать. ― Ничего не писал. Даже записать нечего.

Проснулся нездоровый. С[офья] А[ндреевна] едет с нами. Пришлось встать в 6 часов. Ехал тяжело. Письма ничтожные. У Тани оч[ень] приятно. Сейчас ложусь, с тяжелым состоянием и телесным и духовным. Читал книгу Страхова, Федора: Искание Истины. Очень, очень хорошо.

1) Какая странность: я себя люблю, а меня никто не любит.

2) Вместо того, чтобы учиться жить любовной жизнью, люди учатся летать. Летают очень скверно, но перестают учиться жизни любовной, только бы выучиться кое как летать. Это все равно, как если бы птицы перестали летать, и учились бы бегать или строить велосипеды и ездить на них.

Дорòгой в Кочеты думал о том, как, если только опять начнутся эти тревоги и требования, я уеду с Сашей. Так и сказал. Так думал доро[гой]. Теперь не думаю этого. Приехали спокойно, но вечером я брал у Саши тетрадь, она увидала: «Что такое?» — Дневник. Саша списывает.