21 августа

Охотился утром, вечером болели зубы до утра.

Целый день испортила мне зубная боль, продолжающаяся и до сих пор. Упрекаю себя 1) за лень 2) за нерешительность с хозяйкой, к[оторую] мне хотелось пощупать, и 3) за раздражительность и осуждение, говоря про Крыжановского. —————— (2)

Тоже самое.

Совсем опять болен. Утром проводил Машу, почитал чуть чуть Илиаду, начал писать 3 [аписки] м[ужа] из дна. Ходил гулять с детьми. Вообще целый день лучше, чем другие дни.

Грибы и готовящееся нездоровье. Перечел статью, и вдруг вся выяснилась. Я лгал, выставляя себя. Только перестать лгать и всё выйдет.

Читаю Huenen. Что за болтовня, казенно-профессорская.

Нынче думал, что всякая наука хороша, но только наверно не та, к[оторая] в данную минуту считается большинством самой настоящей и важной. Так вся наша университетская наука.

Встал рано, убрал, купался, поправ[ил] заключен[ие]. Читал Ибсена Росмер... Не дурно пока. Теперь 3-й час, пойду отдохнуть. —

После обеда рубил один. Тоскую очень о несообразности жизни. —

Никак не думал, что опять пролетело 13 дней. Завтра 22.

Всё так же вяло живу, весь поглощенный только своей статьей, к[оторую] всё не кончаю. За это время получил и написал длинное письмо Прокопенке в ответ на его — о живом Христе. В письме этом надо поправить следующее: Я написал сначала, что пылкие, славолюбивые люди, потом написал: некоторые; но надо было написать ни то, ни о другое, а люди, поверхностно понявшие учение Христа, понявшие только последствия его, а не самый способ его, состоящий в установлении каждым человеком своего отношения к Богу; для достижения этих последствий устраивают сообщества людей, требующих друг от друга исполнения известных поступков и, кроме того, стараются сами или напугать или расчувствовать себя различными представлениями так, чтобы желательные последствия были исполнены. Нынче ходил в другой раз с Сашей за орехами. Попов переписывает. Я как будто подвигаюсь тем, что более ясна связь и, главное, что выкидываю красноречие. За это время думал:

1) О воспитании был разговор. С[оня] говорит, что она видит, что дурно воспитывает, что гибнут физич[ески] и нравств[енно]. Но что же делать? Как будто говорят все: Там, что хорошо или дурно — это всё равно, а вот у меня есть одна жизнь, и у детей одна жизнь. И вот я эту одну жизнь погублю, уже не преминую.

2) Говорил с Ван[ей] Горбуновым. Он говорит: «у вас в О жизни сказано, что если чел[овек] умирает, то так надо. Это неправда». Он прав. Это неправда. Этого нельзя сказать. На вопрос: зачем этот умер, а этот жив? нельзя ответить, так же как нельзя ответить на вопрос: где я буду после смерти? Где я буду? Это два вопроса «где» и «буду», спрашивающие о том, в каком я буду отношении к пространству и времени тогда, когда выйду из теперешнего моего состояния, в котором я не могу мыслить вне пространства и времени, когда я перейду в то состояние, в к[отором] может не быть ни пространства, ни времени. Вопрос же о том: зачем, почему этот умер, а этот жив, есть такой же вопрос, спрашивающий о том, в каком отношении к причинности находится человек, вышедший из мира причинности? (Совсем скверно изложил, а кажется, что дело.)

3) Человек, живя в личной жизни, немного похож на лошадь, взятую из табуна, в к[отором] она жила общей жизнью, и к[оторая] запряжена и должна работать, пока ее опять не выпустят в табун. Еще хуже.

4) Мы заставляем других — часто детей — улыбаться шуткам. Это только подобие того, чего мы хотим — чтоб улыбались от умиления любви.

5) Это не мысль, но 13 Авг[уста] я записал, что мне не в минуту раздражения, а в самую тихую минуту, ясно стало, что можно — едва ли не должно уйти.

6) Говорил о музыке. Я опять говорю, что это наслаждение только немного выше сортом кушанья. Я не обидеть хочу музыку, а хочу ясности. И не могу признать того, что с такой неясностью и неопределенностью толкуют люди, что музыка как-то возвышает душу. Дело в том, что она не нравственное дело. Не безнравственная, как и еда, безразличное, но не нравственное. Я за это стою. А если она не нравственное дело, то совсем и другое к ней отношение.

Писал драму и недоволен ею совсем. Нет сознания, что это — дело Божие, хотя и многое исправилось: лица изменились.

Все тот же экзамен и все таже практика. Немного лучше. Нынче поднялся старый соблазн. Ал[ександръ] Пет[ровичъ] ушел. Вчера был Буланже с редакт[оромъ]. Читал George Eliot и Ruskin’a и очень оценил.

Нынче все яснее и яснее представляется обличение неверия и разбойничьего царства. Это нужно писать.

В книжечке записано:

1) Большое заблуждение в том, что людей взрослых мы, старики, считаем себе в версту, забывая что то же расстояние, к[акое] есть между 3 -летним ребенком и 25 -летним человеком остается то же и между 25 и 50 -летним. Молодые же думают, что если у них выросла борода, то они ровня со всеми.

2) Почему помнишь одно, а не помнишь другое? Почему Сережу называю Андрю[шей], А[ндрюшу] — С[ережей]? В памяти записан характер. Вот это, то, чтò записано в памяти без имени и названия, то, что соединяет в одно разные лица, предметы, чувства, вот это то и есть предмет художества. Это очень важно. Надо разъяснить.

3) Если бы Моисей дал не 10 заповедей, а одну: не убий. Все, чтò я об этом думал, напишу, если Бог даст. Начало так: Когда я понял христ[iанское] учение или просто возможность для людей разумной жизни и увидал нашу жизнь...

4) Когда не любишь, не старайся любить, а старайся расправить свою душу, как мешок, из кот[ораго] не сыплется.

5) Сознание духовной жизни, духовного начала в себе проявляется тогда, когда начинается борьба (большей частью первое пробуждение половое). Если есть борьба — не внешняя борьба, не знаешь, чтò выгоднее, рискнуть или не рискнуть, а внутренняя, борешься с чем то невидимым, не обещающим выгоды, как воздержание от порока, — то есть то духовное начало, во имя к[отораго] происходит борьба. Дети не знают этой борьбы и духовн[аго] начала, есть и люди такие — часто женщины.

6) Признак развратности нашего мира — это то, что люди не стыдятся богатства, а гордятся им.

7) Вдруг стало ясно, что как несправедливо, когда старик говорит: пожил, пора и умереть. Старик не имеет права говорить так. Он — плод, зерно. Былку можно затоптать, но зерно надо съесть. Это не значить то, что старику надо бояться смерти; напротив, надо не боя[сь] смерти жить. И тогда только легко жить и жизнь полезна, когда не боишься смерти.

8) Странное мое положение в семье. Они мож[етъ] б[ыть] и любят меня, но я им не нужен, скорее encombrant; если нужен, то нужен, как всем людям. А им в семье меньше других видно, чем я нужен всем. От этого: несть пророк без чести...

9) У нас нет никакой веры и от этого лживая религия, лживая наука, лживое искусство.

22 Августа 1900. Я. П. Е. б. ж.

Продолжаю записывать.

11) Те нелепости, противоречия, кот[орыя] вбивают в голову детям внушением, приучают их к воспринятию нелепостей, делают не только возможным восприятие всяких нелепостей, но делают невозможным удержание разумного; все равно, как если просунуть, протащить в щель закрома толстую вещь, то в эту щель пролезет и мышь, и высыпется зерно.

12) Если идеал матерьяльное благо, то нет никакой надобности ни в какой добродетели, à moins que то, чтобы добродетель содействовала матерьяльн[ому]. Добродетель же всякая не только не содействует мат[ерьяльному] бл[агу], но всегда почти противоположна ему. И потому, как только высший идеал мат[ерьяльное] благо, так все разговоры о нравственности — ложь, всякое же нравственное действие есть отступлен[iе] от идеала.

13) Есть увлечение в злости, в недоброжелательности, в подыскивании обвинений против того человека, к кот[орому] недоброжелателен. И потому надо воздерживаться от этого взбивания в себе такого недоброжелательства — бояться заводить такое уксусное гнездо злобы.

14) Воспоминание не есть ли сознание или скорее сознание не есть ли воспоминание?

Воспоминание есть сознание во времени и пространстве, сознание, окрашенное явлениями материи и пространства и проявляющееся во времени; сознание же есть воспоминания о прежней жизни, очищенное от всего временного, пространственного. Без сознания не может быть воспоминания. Помнишь только, чтò пережил с сознанием. (Неясно, буду продолжать).

15) Человек сознает себя и животным, и духовным существом, и эти два сознания, или два полюса, так регулируют жизнь человека, что он никогда не может быть ни счастлив, ни несчастлив; главное же, не может ни один человек быть счастливее, или несчастнее другого. Чем больше страдает, замирает животная сторона, тем больше освобождается и получает удовлетворение духовная сторона человека, и чем больше удовлетворяется животная сторона, тем более страдает, замирает духовная сторона. И наоборот, чем больше страдает, замирает духовная сторона, тем более удовлетворяется животная, и чем больше удовлетворяется духовная сторона, тем больше страдает животная.

Не писал с 12 числа. Здоровье все также, ноге лучше, общее состояние хуже, т. е. ближе к смерти. Нынче ночью испытал без всякой внешней причины особенно сильное и мало сказать: приятное, а серьезное, радостное чувство совершенного отпадения не страха даже, a несогласия со смертью. Очень радуюсь этому, потому что это чувство, я знаю, не случайное, проходящее, а оно может, не будучи испытываемо безпрестанно, оставаться в глубине души, и это очень хорошо. Чувство это подобно тому, что бы испытал человек, узнав неожиданно для себя, что там, где он считал себя вдали от дома, он подле него, и что то, что он считал чем-то странным и чуждым, есть самый дом его.

Все занимаюсь с Н[иколаемъ] Н[иколаевичемъ] Кругом Чтения. Не скажу, чтобы очень доволен, но и не недоволен. Чувствую приближение 28-го по увеличению писем. Буду рад, когда это кончится, хотя рад тоже тому, что совершенно равнодушен к тому или к другому отношению людей ко мне, хотя и все более и более неравнодушен к моему отношению к ним.

Написал письмо М. и не раскаиваюсь.

Вчера ответил неважные письма. Ездил с М[ихаилом] С[ергеевичем] и с Сашей в Телятинки. Дама с проэктом о воспитании. Во время обеда приехали Боткины ― скучно. Говорил с Голд[енвейзером] и Никол[аевым] о Ед[ином] Нал[оге]. Сегодня проснулся рано. Оч[ень], оч[ень] слаб. Начал читать Photer о Китае. Хорошие, добрые письма, к[отор]ых не стою. Ничего не хочется писать. И слава Богу. Записал пустое:

Было пшеничное зерно, оно лежало тысячи лет в египетских гробницах, и оно ничего не знало про себя. Для него самого ― для зерна ― было всё равно, что его не было. Ученые раскапывали гробницы, и найдя в них зерна пшеничные, чтобы испытать их, взяли несколько и покрыли землей и стали поливать водой. И вот зерно, к[отор]ое было, но ничего не знало про себя, вдруг узнало про себя, что оно есть, и есть в одно и то же время и зерно, и росток.

Не могу продолжать, оч[ень] слаб.

Может быть, и выйдет. Иду к рабоче[му] и завтракать.

Более жив, чем вчера. Опять изменял предисловие. Поправил коректуру книжечки: Смирение, — хорошо. Не ездил верхом, а ходил в Веселое, говорил с старухой. Вечер винт. И совестно.

Встал поздно. Чувствую себя свежее. С[офья] А[ндреевна] все та же. Тане рассказывала, как она не спала ночь от того что видела портрет Ч[ерткова]. Положение угрожающее. Хочется, хочется сказать, т. е. писать.