Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 13 сентября 1882

13-го сент. 1882 г. Петербург 1 ).

Вчера получил я экземпляр Ваших сочинений, безценный Лев Николаевичь, и совесть стала так грызть меня, что принимаюсь писать к вам. Много, много виноват я перед Вами перед Софьею Андреевною. Хочу покаяться перед Вами. Все это время, весну и лето, я чувствовал себя таким дурным, что готов был у всех просить прощения, готов был это всех убежать куда-нибудь. Меня давила непобедимая тяжесть. Таким я был и у Вас, таким вернулся и в Петербург. Вы справедливо запрещаете тосковать, и я знаю, в таких случаях, что душа моя болеет от своей нечистоты. Но, кажется, тут есть и что-то физическое. Все время я полнею, и платье стало мне узко. Всеми силами я стараюсь меньше копаться с собой и меньше занимать собою других; но это не всегда удается, и я должен просить прощения и за свою деревянность в Ясной Поляне и за свои теперешния излияния.

В Москве я видел много народу: Цертелева [Князя Д. Н. Цертелева, поэта.], Ивакина, Николая Федоровича [федорова, философа, о коем см. выше.], Иванцова-Платонова [Профессор церковной истории в Московском Университете протоиерей Александр Михайлович Иванцов-Платонов (ум. 12-го ноября 1894 г.). Письмо к нему Толстого (1885) — в "Новом сборнике писем Л. Н. Толстого" П. А. Сергеенка, стр. 41–42;] и других, менее Вам интересных. Ото всех на меня пахнуло чем-то старым и не обещающим ничего нового. Каков сам человек, такими кажутся ему люди. Николай федорович и Иванцов твердили то, что я уже слышал. Порадовался я на неизменную живость и бодрость Николая федоровича и на истинно блистательные зубы Иванцова. В этот раз, мне кажется, я понял Иванцова: он, очевидно, действовать не хочет, не считает себя призванным писать и решать.

Он стоит в стороне, умно и тонко наблюдая все, что делается, и спокойно надеясь, что дело Божие не может не сделаться. Его мысли об Вашей деятельности, об её важности и пользе — очень приятно было мне услышать.

В Петербурге я сначала погрузился в полное уединение и это было мне, я думаю, полезно. В моем душевном состоянии еще лучше было бы, если бы я умел бить поклоны и по нескольку часов стоять на молитве.

Однако, понемногу начал я свои работы, и все они теперь в ходу, и чтение, и печатание и писание. С нетерпением жду появления Вашей книги; хотелось бы перечесть те чудесные страницы, которые я читал в Ясной Поляне.

Пойду в Новое Время и скажу, что напишу им разбор, чтобы никому другому не давали. Эта книга и вообще Ваши последния писания — вот тема, которая может одушевить меня. Мне хочется взять их с той стороны, с которой никто не смеет осуждать Вас, хочется поставить их как огромный поворот в литературе и в самой нашей жизни.

А до тех пор, сделаю и ту работу, которую обещал Графине: выборку из Ваших сочинений для школьного их издания. Хорошо было бы, если бы Графиня сговорилась для этого с Поливановым [Лев Иванович Поливанов (ум. 1899 г.), известный педагог и издатель известного собрания сочинений Пушкина для школы. В его Гимназии воспитывался один из сыновей Толстого — граф Андрей Львович.]. Он совершенный мастер этого дела. Тогда моя выборка могла бы помочь ему, подсказать в чем-нибудь или поправить.

Простите меня, безценный Лев Николаевич. Дай Вам Бог здоровья и душевной силы. Если Стасов досадил Графине, то прошу у нея извинения, что подал к этому повод. Но не думаю, чтобы досадил; я очень его люблю, не смотря ни на что. К несчастию только нельзя с ним разговаривать, а можно лишь слушать.

Ваш сердечно и неизменно преданный Н. Страхов.