Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 18 мая 1889

18-го мая 1889 г. Петербург.

Наконец узнал я, безценный Лев Николаевич, об Хельчицком [См. выше письмо No 218.]. "Сеть веры" начали печатать в Записках Академии, но молодой человек Анненков, который наблюдал за печатанием, умер, и теперь дело остановилось и ищут кому поручить его. Он был ученик В. И. Ламанского и готовился защищать диссертацию на магистра. Может быть мне удастся достать напечатанные листы, и тогда я привезу их в Ясную Поляну. С большою радостью я думаю об этой поездке к Вам — я так давно Вас не видал! Упрекая меня за предметы моих писаний, Вы пишете: "надеюсь, Вы не обидитесь". Конечно нет; я ищу Вашего внимания и участия к тому, что делаю, но давно чувствую, что, может быть, Вы многим недовольны. Конечно, я сделал бы лучше, сели бы написал что-нибудь хорошее об Вас, или об Шопенгауэре, или об П. Бакунине [См. выше. С ним Страхов не задолго до этого лично познакомился (см. В. В. Розанов. Литературные изгнанники, т. I, С.-Пб. 1913, стр. 131).] и т. д. Но нельзя было отложить того, что я вместо этого делал. Издание книг Данилевского ["Россия и Европа".] и полемика из-за них не могли быть отложены, так же как похвала стихам Фета требовалась непременно к 28 января [50-летний юбилей Фета праздновался 28-го января.]. Теперь я наконец освободился. Тимирязев [См. выше.] разразился новою статьею, уже против Фаминцына [См. выше.] (меня он слишком презирает, чтобы со мною связываться), и я могу считать дело совершенно выигранным, т. е. что на Дарвинизм обращено полное внимание нашего ученого мира и вопрос об этой книге поставлен громко.

И это, я думаю,— дело доброе. У молодых людей есть горячая жажда к знанию. Заглушить ее невозможно, да и нет нужды; нужно ее утолить и нужно разрушить тот мираж ложного знания, на который они неудержимо бросаются, когда ничего другого не видят. Поколебать Дарвина — какой удар, какое отрезвление! Сам я не без некоторого отвращения занимался этим делом, потому что с самого начала не нашел в Дарвине ничего питательного и, отвернувшись от него, искал других путей для понимания природы. Но Данилевский поступил правильнее и сделал нечто прочное, тогда как я остался при одних почти высокопарных замыслах. В следующих томах он хотел говорить о своем взгляде на организмы, доказывать бытие и свойства Божии; вообще он смотрел на свое сочинение, как на средство уничтожить материализм и нигилизм, и в одном письме к Н. И. Семенову [Сенатор Николай Петрович Семенов, которому посвящена книга Н. Я. Данилевского "Дарвинизм".] говорит, что это средство будет получше греческого и латинского языка, в которых Катков видел наше спасенье от вредных учений.

Обо всем этом и о многом другом я надеюсь поговорить с Вами, безценный Лев Николаевич, в Ясной Поляне. Дай Бог только Вам здоровья, да и мне как бы не свихнуться. Вот уже месяц, как я чувствую себя совершенно здоровым, но до сих пор не перестаю этому удивляться.

Графине мое усердное почтение. Дай Бог ей сил и здоровья, душевно благодарю за её письмо.

Ваш неизменно преданный Н. Страхов.

1889. 18 мая. Спб.