Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 5 апреля 1877

4-го и 5-го апреля 1877 г. [Петербург].

4 апр. Только вчера прочитал мартовскую Анну Каренину, безценный Лев Николаевич, и опять не только с обыкновенной жадностью, со слезами и со вскакиваниями с места, но и с каким-то новым впечатлением. Роды — я их ждал и предчувствовал — такая же картина, как ночь перед предложением, свадьба, смерть Николая, одна из тех простых и безсмертных вещей, после которых невольно спрашиваешь себя, как же этого никто до сих пор не написал? Вероятно так удивляли читателей новые главы Евгения Онегина, в которых читатели находили не то, что привыкли находить в стихах, а величайшую новость — свою собственную жизнь, Москву, деревню, зиму и т. п. И кажется, что Вы не только берете новые сюжеты, но и исчерпываете их. Каждый романист должен подумать: как же это я упустил такой интересный предмет, как роды? и в то же время почувствовать, что после Вас уже нельзя браться за описание родов.

Но чего я не предчувствовал и что мне показалось, еще более новым -это пьяный Левин. Что за невообразимая тонкость! Я напился вместе с ним и вместе с ним отрезвел, и потом на улице и в гостях меня все схватывал хохот при воспоминании.

Что же это такое? наконец, стал думать я. Ведь это не. только смешно, но и страшно, и жалко.

Яркое освещение предметов начинает мелькать в моих глазах быстро и странно изменяясь; прекрасное и милое вдруг кажется отвратительным, смешное, нелепое вдруг кажется трогательным и ужасным. И чувствуешь, как будто вот-вот обнаружится глубочайшая тайна жизни, какая-то догадка, от которой все это зависит.

Вот Вы видите, дорогой Лев Николаевич, как я медленно соображаю. Только с выхода двух последних частей я начал понимать, что Вы пишете великое произведение, которое даст Вам новую славу и останется одним из памятников нашей литературы. Для меня это новый предмет восторга и изучения, Вы и Ваши романы — давно уже лучшая доля моей жизни.

Простите меня, что не так часто и не так много пишу, как хотел бы. У меня набирается много предметов, о которых я все готовлюсь говорить с Вами,— напр. актер Росси [Знаменитый итальянский, трагик, приезжавший тогда в Петербург, Эрнесто Росси (ум. 1896).], картина Семирадского [Тогда была выставлена картина Генриха Ипполитовича Семирадского (род. 1843, ум. 1902).], здешние толки об Вас, Владимир Соловьев и первые главы его сочинения [См. предыдущия 2 письма.]. Но когда же все это сделать? На праздниках, удерживаясь сколько мог, я все-таки завертелся как Ваш Левин. Работу свою я вовсе оставил пока и даже простываю к ней. Вы, Лев Николаевич, не только гениально пишете, но и гениально живете.

Вчера, т. е. 4-го, приходил ко мне Вл. Соловьев, и, кажется, мы заведем с ним дружбу. Беда была в том, что тут до последнего времени жила графиня Толстая, вдова Алексея Толстого [Графиня Софья Андреевна Толстая, рожд. Бахметева, в первом браке бывшая за Л. ф. Миллер, вдова поэта графа Алексея Константиновича Толстого. Соловьев неоднократно гостил в её имении "Пустыньке" под Петербургом (см. сборник "Писем В. С. Соловьева", под ред. Э. Л. Радлова).]. Она, да еще другая дама, её приятельница,— большия охотницы до философии, много читают и даже ходили для этого в Публичную Библиотеку, И вот Соловьев безвыходно сидел у этой Толстой, а с ним еще и, другой молодой философ, князь Цертелев [Князь Дмитрий Николаевич Цертелев (род. 1852), поэт.], приятель Соловьева, москвич, красивый юноша. Эта компания очень возбудила мое любопытство. Графиня, с которой я познакомился еще во Флоренции, встретившись со. мной в Библиотеке, звала меня к себе, но посещение как-то не устроилось, а теперь она уехала в деревню,; в Черниговскую губернию [В известный "Золотой Рог" — имение графа А. К. Толстого.]. Графиня очень учена, даже знает по-санскритски несколько; ее учил де-Губернатис, флорентийский профессор, женатый на русской [Автор известного словаря писателей (на итальянском языке), ориенталист, поэт и историк литературы Анжело де Губернатис (род. 1840, ум. 1913), профессор Римского университета; он был женат на Софье Павловне Безобразовой (сестре академика В. П. Безобразова).]. На женскую ученость я смотрю, как Вы; но тут все имеет такие большие размеры, что если это одна фальшь,— то грустное и странное явление. Графиня не похожа на Вашу Лидию Ивановну (лицо, над которым я не могу нахохотаться); она очень проста и мила; ум ей приписывают необыкновенный.

Пока, прощайте! Лучше напишу Вам еще раз, а теперь потороплюсь. Война, война!— вот о чем у нас теперь говорят с утра до ночи. Все решено; Государь уезжает в четверг в Кишинев, а 17 будет назад. Манифеста ждут на днях [Манифест о войне с Турцией вышел 13-го апреля.].

Всей душою желаю Вам сохранения той бодрости, ясности, силы, которая так и дышет в Анне Карениной.

Любящий Вас и преклоняющийся перед Вами Н. Страхов.

1877, 5 Апр.