Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 8 января 1880

8-го января 1880 г. Петербург.

Вы не только удивили меня, безценный Лев Николаевич, как это много раз бывало, но Вы на этот раз меня успокоили и согрели. Я как будто чувствую, чти найдена твердая точка, на которой следует стоять, которую нужно отыскивать в случае волнения и колебания; я действительно стал спокойнее и радостнее. Меня как будто что-то вдруг озарило, и я все больше и больше радуюсь и все вглядываюсь в этот новый свет. Скажу Вам откровенно, что меня прежде смущало и отчего для меня так нова Ваша теперешняя мысль. Мне всегда казалось непонятным и диким личное безсмертие в той форме, в которой его обыкновенно представляют; точно также мне был всегда противен мистический восторг, до которого старались доходить большинство религиозных людей, говоривших почти так, как Вы. Ио Вы избежали и того и другого; как ни горячи движения Вашей души, но Вы ищете спасения не в самозабвении и замирании, а в ясном и живом сознании. Боже мой, как это хорошо! Когда я вспоминаю Вас, все ваши вкусы, привычки, занятия, когда вспоминаю то всегдашнее сильнейшее отвращение от всех форм фальшивой жизни, которое слышится во всех Ваших писаниях и отражается во всей Вашей жизни, то мне становится понятным, как Вы могли наконец достигнуть Вашей теперешней точки зрения. До нея можно было дойти только силою души, только тою долгою и упорною работою, которой Вы предавались. Пожалуйста, не браните меня, что я все хвалю Вас; мне нужно в Вас верить, эта вера моя опора. Я давно называл Вас самым цельным и последовательным писателем; но Вы сверх того самый цельный и последовательный человек. Я в этом убежден умом, убежден моею любовью к Вам; я буду за Вас держаться и надеюсь, что спасусь. Теперь я понимаю, как глупо было мое длинное письмо, где я жаловался, как на недостатки, на то, что ни хорошо ни дурно, и что можно считать дурным и несчастным, только с дурной точки зрения.

Эти припадки малодушия мучительны только для нашей гордости.— Мне кажется, я все понимаю! Иго мое блого и бремя мое легко — мне кажется я это понял! И не дай только Боже забыть, не дай Боже так поддаться злу, чтобы потерять из виду узкий путь спасения.

Любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас. И это я понимаю. Как хорошо предаваться добрым движениям души, из которых иных я бывало стыдился! Но я все боюсь, все боюсь, и лишь изредка является во мне уверенность, что, потерявши мой теперешний свет, я непременно съумею снова найти его.

Безконечно благодарю Вас!

Меня разумеется много распрашивают об Вас, и я в большом затруднении. Я говорю обыкновенно, что Вы теперь в сильном религиозном настроении, что Вы дошли до него самым правильным путем — через изучение народа и сближение с!ним, что Вы пишете историю этих Ваших отношений к религии, историю, которая не может явиться печатно. Все одобряют, хотя под словом религия они понимают совсем другое, и я не берусь за объяснение — я еще слишком слаб и не придумал с чего начинать и как говорить. А главное — мне их жалко, мне страшно им сказать, что все, что они. делают и чем живут,— вздор. Да и чувствую, как это покажется странно и невероятно.

Новостей важных кажется нет. Повесть Гончарова [Очерк "Литературный вечер" — в "Русской Речи" 1880 г., кн. 1.] — у вас есть; отменно тонко и умно, но бледно и скучно.

В полемике Тургенева с Маркевичем [Тургенев сперва в "Молве" (30-го декабря 1879 г.), а потом в "Вестнике Европы" 1880 г. кн. И, отвечал "Иногороднему обывателю" "Московских Ведомостей" на обвинения его в "кувыркании" перед русской молодежью, которое будто бы видно из его предисловия к разсказу изгнанника, 4 года просидевшего в одиночном заключении; разсказ этот был напечатан в "Temps". В ответе своем Тургенев не назвал Б. М. Маркевича, выходку которого Тургенев в письме к М. М. Стасюлевичу прямо называет доносом. (См. "Стасюлевич и его современники", т. III, СПб. 1912, стр. 176–177). Болеслав Михайлович Маркевич — известный романист-ретроград.] я перешел на сторону Маркевича, так как Тургенев напал на Маркевича с высоты своей цивической доблести. Мне не дали ордена, к которому я был представлен [Этого Страхов долго не мог забыть и еще 4-го мая писал Н. Я. Данилевскому: "Моя служба не подвигается. К Новому году меня представляли из Библиотеки к Анне 2-й степени, но, по счастию для меня, Толстой (граф Д. А.) отказал". ("Русск. Вестн." 1901 г., No 1, стр. 140).] и т. д. Все это конечно пустяки. Сегодня был у меня Михайло Степанович Громека [См. выше.]. Он очень, очень мил, хотя и раздражает своею медлительностью. Очень хотелось мне поговорить с ним о русской словесности, но сегодня нельзя было, да и боюсь, что не совладаю. Он собирается на денек к Вам; я его и не ободрял и не удерживал. Если же он приедет, то Вы можете сделать настоящее доброе дело, убедивши заняться чем-нибудь лучшим.

Как я ни стараюсь, но может быть чем-нибудь провинился перед Вами; если так, простите и дайте мне только возможность вперед не провиниться перед Вами. А я повторяю: неизменная, всегдашняя Вам благодарность и любовь за то, чем вы были и есть для меня!

Ваш Н. Страхов.

1880. 8 Янв. Спб.