20 октября

Много писал (3 ц[ѣлыхъ] л[иста]) довольно хорошо, до сумерек был у Ник[олиньки] и болтал без застенчивости с удовольствием. Труд, труд. Великое дело! В[анюшка?] рассказывал средство от лихорадки: целовать кобылью голову, ссаки пить, с креста воду пускать, как волшебник дундук (он в Ввъоздвиженской?] живет), яйцо кидать за вороты и, не отвечая ни на чьи вопросы, опрометью бежать и упасть ничком, и т. д. Почта как на зло мучит меня. Получил п[исьмо] от Б[уемскаго]. Он пишет, что бумага о утверждении моем Юнк[еромъ] послана, а её нет. —

Арсла[н]ханъ, приехав во время обеда, остановился у меня и тем помешал мне заниматься вчера. После обеда я имел неосторожность сесть играть и проиграл до 2 часа, a нынче встал поздно. До обеда читал превосходный роман Самуеля Варрена. После обеда спал, а проснувшись, переправил, и то плохо, одну главу до ужина. — После ужина прочел Инвалида и часа 2 по атласу занимался географией. Кажется, война будет. Ал[ексѣевъ] сказал мне, что пѣх[отныхъ] юнк[еровъ] уже потребовали к экзамену. — Говорят, что у Шамиля 40,000 в сборе и он сбирается напасть на К[нязя] В[оронцова?]. —

Поехал с ними в санях в Ясную. Не скучно было. Но сердит на себя за то, что не решился ей объяснить всего. — С тет[инькой] спор, я говорю, что не поеду с М[ашей], ежели Вал[ерьянъ] поедет. Безразсудный человек. Отчего? То хотел ехать, то нет. Да ведь я не нужен. Ты мне этого не говорил. Да ведь я теперь говорю. Всё свое. Она молчит со мной. A мне не хочется чувствительной сцены, в которой, я чувствую, что пересолю и будет ложь, и поэтому не говорю ей ничего.

Пришел Фет, добродушный. Перенятая литераторская вычурность. Сух[отинъ], Ряб[ининъ], Аксак[овъ], Мак[аровъ]. Обедал один с М[акаровымъ?]. Утро б[ылъ] у Перф[ильевыхъ]. В[аринька] не понравилась, вечер был у Сушк[овой] и у Сух[аревой] Башни. Ни та, ни другая мне не нравятся. И Вал[ерiю] видел. Только скучно. —

Я истощаю силы охотой. Перечитывал, переправлял. Идет дело. Долох[ова] сцену набросал. С Соней оч[ень] друж[ны].

Всё нездоровится и уныние. Машу К[узминскую] проводил. Я ей говорил, чтоб она не слишком возлагала надежды. Написал напрас[но] письмо С[оне] о том, что мне тяжелы посетители. Разговор с Ж[ебуневым]. Я сначала задирал, он не задирается, я вызвал таки на спор, стал «иронизировать», как он выразился, и сделал ему больно. Вечером, опять говоря с ним, узнал, что он в ссылке в тюрьме б[ыл], измучен нравственно так, что в ссылке отвык читать и теперь не читает и страдает апатией. Кроме того говорил с любовью большой о Буланже, показывая тем, что он сам добр. Он добрый, больной, страдающий, измученный, искалеченный; а я-то с хвастовством, с ухорством наскакиваю на него и перед галереей показываю, какой я молодец. Так стыдно стало и жалко, что я заплакал, прощаясь с ним.

Хочется записать три вещи.

1) В художеств[енном] произведении главное — душа автора. От этого из средних произведений женские лучше, интереснее. Женщина нет-нет да и прорвется, выскажет самое тайное души — оно-то и нужно, видишь, что она истинно любит, хотя притворяется, что любит другое. Когда автор пишет, мы — читатель, прикладываем ухо к его груди и слушаем и говорим: дышите. Если есть хрипы, они окажутся. И женщины не умеют скрывать. А мущины выучатся литературным приемам, и его уж не увидишь из-за его манеры, только и знаешь, что он глуп. А что у него за душой — не увидишь. (Не хорошо, зло.)

2) Хотел записать то, что вчера, потушив свечу, стал щупать спички и не нашел, и нашла жутость. «А умирать собираешься! Что ж, умирать тоже будешь со спичками?» сказал я себе, и тотчас же увидал настоящую свою жизнь в темноте, и успокоился. Что такое этот страх темноты? Кроме страха невозможности справиться в случае какого-нибудь случая, это страх отсутствия иллюзий главного из чувств — зрения, это страх перед созерцанием своей истинной жизни. У меня уже нет теперь этого страха, напротив, то, что было страхом, стало успокоением, осталась только привычка страха, но у большинства людей страх именно перед тем, что одно может дать успокоение.

3) Хотел записать, это — то, что когда человек ставится в необходимость выбора между делом, явно полезным другим, но с нарушением требований совести (воли Бога), то дело ведь только в близорукости, в том, что человек видит в ближайшем времени то добро, кот[орое] произойдет от его поступка, если он нарушит волю Бога, но не видит в более отдаленном времени того, в бесконечное число раз большего добра, к[оторое] произойдет от воздержания от этого поступка и исполнения воли Бога. Это вроде того, что делают дети, нарушая общий порядок дома, нужный для их же блага, ради своего сейчасного удовольствия, игры.

В том и дело, что для дела Божья и для человека, совершающего дела Божии, нет времени. Человек не может не представлять себе всё во времени и потому, чтобы правильно судить о значении дела Божьего, он должен представлять себе его в очень отдаленном, даже бесконечном. То, что я не убью убийцу и прощу его, то, что я никем невидимый умру, исполняя волю Бога, принесет свои плоды... если уже я хочу мыслить во времени — в бесконечном времени. Но принесет свои плоды наверное.

Надо дописать прежнее.

4) Утонченность и сила искусства почти всегда диаметрально противуположны.

5) Правда ли, что произведения искусства добываются усидчивым трудом? То, что мы называем произвед[ением] иск[усства] — да. Но настоящее ли это иску[сство]?

6) Японцы запели — мы не могли удержаться от смеха. Если бы мы запели у японцев, они бы смеялись. Тем более, если бы им играли Бетховена. Индейские и греческие храмы всем понятны. Всем понятны и статуи греческие. Понятна и живопись наша лучшая. Так что архитектура, скульптура, живопись, дойдя до своего совершенства, дошли и до космополитизма, общедоступности. До того же дошло, в некотор[ых] своих проявлениях, искусст[во] слова — в поучениях Будды, Христа, в поэзии Сакиамуни, Якова, Иосифа. В драматич[еском] искусстве — Софокл, Аристофан — не дошли. Доходят в новых. Но в музыке совсем отстали. Идеал всякого искусст[ва], к к[оторому] оно должно стремиться, это общедоступность, а они, особенно теперь музыка, лезет в утонченность.

7) Главное же, что хотелось бы сказать об искусстве, это то, что его нет в том смысле какого-то великого проявления человеческого духа, в к[аком] ого понимают теперь. Есть забава, состоящая в красоте построек, в изваянии фигур, в изображении предметов, в пляске, в пении, в игре на разных инструментах, в стихах, в баснях, сказках, но всё ото только забава, а не важное дело, кот[орому] можно сознательно посвящать свои силы. Так всегда и понимал и понимает это рабочий, неиспорченный народ. И всякий человек, не удалившийся от труда и жизни, не может смотреть па это иначе. Надо бы, надо бы высказать это. Сколько зла от этой важности, приписываемой паразитами общества своим забавам!

8) Весь внешний мир образуется нами, нашими чувствами. Мы ничего не знаем и не можем знать про него. Всё, что мы можем узнать, изучая внешний мир, это отношение наших чувств (sens) между собою и законы этих отношений. Это очень интересно — спору нет, и из изучения этих отношений открываются мно[го] новых положений, кот[орыми] мы можем пользоваться и кот[орые] увеличивают удобства нашей жизни, но это не только не всё, не вся наука, как это утверждают теперь люди, занимающиеся этим изучением, но это есть только одна крошечная частичка науки. Наука есть изучение [отношения] нашего духовного я, того, кот[орое] владеет внешними чувствами и пользуется ими, к своим внешним чувствам или миру внешнему, что одно и то же. Это отношение нужно изучать, потому] ч[то] в этом отношении совершается движение человечества вообще к своему совершенству и благо и движение к тому же каждого отдельного человека. —

Это отношение составляет предмет всей науки, теперь же изучение этого отношения называется учеными нашего времени этикою и считается одною и очень неважною из большого количества других наук. Всё навыворот — вся наука считается малой частью, а малая часть считается всей наукой. От этого озверение людей.

Происходит же это от поразительного невежества большинства так назыв[аемых] ученых. Они наивно уверены, что внешний мир есть настоящая реальность, точно так же, как мужики уверены, что солнце и звезды ходят вокруг земли. Как мужики не знают всего того, что сделали Галилей, Коперник, Ньютон или, если слышали, не верят, так матерьялисты ученые не слыхали, не знают или не верят тому, что сделали в критике познания Декарт, Кант, Беркелей и еще раньше их индусы и все религиозные учения.

9) Когда страдаешь, нужно войти в себя, не искать спички, а потушить тот свет, к[оторый] есть и кот[орый] мешает видеть своего истинного я. Нужно перевернуть Ваньку-встаньку, который стоял на пробке, и поставить его на свинец, и тогда всё станет ясно и прекратится большая доля страдания — вся та доля, кот[орая] не физическая.

10) Когда страдаешь страстью, то вот несколько рецептов паллиативов: а) Вспомни, как прежде много раз ты страдал от того, что соединял себя в своем сознании с своей страстью — похоти, корысти, охоты, тщеславия, и вспомни, как всё это проходило, и ты не находил уже того я, к[оторый] тогда страдал. Так и теперь. Страдаешь не ты, а та страсть, к[оторую] ты неправильно соединил в одно с собою.

б) Еще, когда страдаешь, вспомни, что это страдание не есть неприятность, от кот[орой] можно желать избавиться, а есть самый труд жизни, самое то дело, к[оторое] ты приставлен делать. Желая избавиться от нее, ты делаешь то, что сделал бы человек, подняв плуг там, где крепка земля, где именно она и долж[на] быть разделана.

в) Потом вспомни в ту минуту, когда ты страдаешь, что если в тех чувствах, к[оторые] в тебе, есть злоба, то страдание в тебе. Замени злобу любовью, и страдание кончится.

г) И это можно. Это любовь к врагу, кот[орая] и есть одна настоящая любовь. Надо добиваться ее, добиваться трудом — сознанием того, что в ней жизнь. Зато когда добьешься, какое облегчение!

д) Главное переверни Ваньку-встаньку, найди свое истинное я, то, кот[орое] видно только без спичек, и тогда злоба сама исчезнет. Это я не умеет, не может, не на кого ему злиться — оно может только жалеть, любя. —

За эти последние дни плохо писалось. Написал только всем письма и послал Шмиту добавку к письму о несовмест[имости] госуд[арственной] служ[бы] с хр[истианством]. Начал б[ыло] снова изложение веры. Буду продолжать. Ездил в Пирогово с Машей. Сережа очень хорош. С Андр[юшей] хорошо, хотя он погибает от пьянства и похоти.

Нет, радуюсь тому, что сознание жизни духовной, Бога в себе, не ослабевает. Испытываю совершенно новое состояние сознания, когда признаю себя не Л[ьвомъ] Т[олстымъ], a проявлением духовного беспредельного, единого существа: равнодушие к мнению людей, к состоянию тела, даже к своей производительности; испытываю кроткое, любовное бесстрашие всемогущества. — Прекрасная русская пословица: «как перед Богом». Жить перед Богом.

Здоровье все хуже. Все это время возился с заключ[ительной] главой. И так плохо, что бросил. Читал Чамберл[ена] об Евр[еяхъ]. Нехорошо, хотя много мыслей вызывает. Очень хочется писать и худож[ественное] и религиозно-метафизическое.

Записать многое из книжечки и не записанное следующее:

1) Очень много в нашем, в моем понимании смысла жизни (религии) условного, произвольного, неясного, иногда прямо не правдивого. Хотелось бы выразить см[ыслъ] жизни как можно яснее; и если нет, то ничего не вносить в это определение неясного. —

Неясно, для меня, понятие Бога. Я не имею никакого права говорить про Бога, про всего Бога, тогда как я знаю только то, что во мне есть нечто свободное, всемогущее — хотел сказать: благое, но это качество не может быть приписано этому «нечту», т[акъ] к[акъ] всемогущее и свободное и единое не может не быть благим. Это сознание я знаю и могу жить в нем, и в этом перенесении в это сознание всей своей жизни есть высшее благо человека. Вот все пока.

2) Сознание есть созерцание созерцателя. Созерцатель в зависимости, созерцание свободно.

3) Отделенное существо не могло бы быть свободно, если бы не было времени, т. е. постоянного, непрерывного раскрытия своего существа и других существ. Момент соприкосновения прошедшего с будущим дает возможность свободы.

4) Через пределы своего существа, сознаваемые мной телесностью в пространстве, я получаю понятие множества; через раскрытие существа, сознаваемое мною временем, я получаю понятие движения.

5) Успешность революции — в зависимости от освобождения от заблуждений.

6) Читал свое: «О Смысле Жизни» и вижу, что теперь я яснее понимаю и мог бы выразить то, что там сказано. А тогда казалось, что лучше нельзя сказать. Тоже будет и с теперешним пониманием и выражением, тоже будет вечно. А я хочу все понять. Если все понять, также как и все обнять, не было бы жизни.

7) Жизнь — все в бòльшем и бòльшем раскрывании. Понимание Бога Творца и даже Бога Христа и даже угодников также на своей стадии законно, как и мое.

8) Все больше и больше занимает меня мысль выделения христианства (отчасти я это бессознательно сделал) из церковного, главное, Павловского христианства. В первый раз чувствую, что это в мои года не по силам предприятие.

Закон и Пророки до Iоан[на]. Отныне же Ц[арство] Б[ожiе] проповедуется, и всякий человек усиливает его. (Л[уки] XVI, 16). Закон б[ылъ] дан Моисе[емъ], но милость и истина через І[исуса] Х[риста]. (Іоанна I, 17). (М[ат]ѳ[ея] XI, 12, 13). Со врем[ени] І[оанна] Кр[естителя]. — Как хорошо бы было вырвать Евангелие из Вѣтх[аго] Зав[ѣта] и Павла! Это б[ыло] бы великое дело.

9) Да, все творящееся в действительном мире не есть Ein Gleichniss, Alles Vergängliche ist nur ein Gleichniss, — как говори[тъ] Гёте; но все пространств[енное] и временное есть только проявление божественного, духовного.

10) (Очень важное). Я по старой привычке ожидаю событий извне, своего здоровья, и близких людей, и событий, и успеха.

И все это нетолько глупо, но вредно. Перестань только думать, заботиться о внешнем, и ты невольно перенесешь все силы жизни на внутреннее, а оно одно нужно и одно в твоей власти.

11) Рассердился на собаку (она погналась за овцами) и хотел побить ее. И почувствовал, как поднялось во мне злое чувство, и подумал: всякая потачка, попустительство злому, похотливому чувству — хотел сказать: нетолько, но надо сказать: только тем и дурны, что усиливают то, от чего надо избавляться. Всякая такая потачка подобна тому, что сделаешь, отстранив препятствие, задерживающее падение предмета.

Запнулся в своей работе. И два дня ничего не делал. Очень не нравится мне перечисленi[е] грехов и соблазнов. Нынче как будт[о] немного распутываюсь. За это время был нездоров и теперь еще не справился — желудком. Были посетители: Заболотнюк, отказывается от военн[ой] службы, и нынче Новичков. Получаю телеграммы угрожающия и страшно ругательные письма. К стыду своему, должен признаться, что это огорчает меня. Осуждение всеобщее и озлобление, вызванное письмом, так и осталось для меня непонятно. Я сказал то, что есть, и просил напрасно не тревожиться и меня оставить в покое. И вдруг..... Удивительно и непонятно. Одно объяснение — что им приятно думать, что все, что я говорил и говорю о христианстве, ложь и лицемерие, так что можно на это не обращать внимания. Был Сутковой — едет в Самару. Записать:

1) Вера в Бога в том, чтобы, несмотря на осуждения людей, делать то, чего хочет Бог, и быть спокойным.

2) Хорошо избавиться от любострастия, от гнева, от любостяжания, но лучше всего во много раз — избавиться от заботы о славе людской. Ничто так не подрывает духовную деятельность.

3) Успех Евреев основан на ложной постановке жизни. Выдаются люди без веры (вера их самая отжившая). Не тем ли объясняются и успехи Японцев?

4) Сон отличается от бдящей деятельности тем, что во сне невозможно главное дело жизни: нравственное усилие. От этого во сне спокойно делаешь ужасные по безнравственности дела.

Много спал, слаб. Хорошо думалось, кое-что запишу. Но днем ничего, кроме Кр[уг]ов Чтения и писем, не делал. Но и то хорошо, если делаешь перед Ним. Нет, поправил еще разговор с учителями. Нехорошо. Приехал Ив[ан] Ив[анович], привез и вышедшие книги, и планы новых. — Приятно работать с ним. Видел во сне оч[ень] живо Гусева и написал ему. Потом приехал из Воронежс[кой] губ[ернии] нарочно совсем серый и сырой крестьянин. И курит, и пьет еще, и осуждает, и уличает духовенство, но самобытен, и мне оч[ень] полюбился. Взял книги, портрет и уехал. Да, в них одна надежда, если позволять себе надежды и мысли о будущем. Я не позволяю. Ольга с детьми. Приятно. Да, еще прочел Никифору (из Воронежа) Разговор и замети[л] в нем недостатки и хочу исправить.

1) Всё больше и больше переходит в старости жизнь из прошедшего и будущего в настоящее. А чем больше переносишь силу жизни, Wille zum Leben, из прошедше[го] и будущего в настоящее, тем свободнее и блаженнее жизнь.

2) Теперешняя молитва моя такая:

Помни, что тебе нет [дела] до людей, что ты перед Богом.

И довольно успешно повторяю это, и с большой пользой.

3) Да, все или почти все несчастия людей от того, что они заботятся не о себе, а об других людях. Только заботься люди только о себе, о своем истинном благе, и каждый бы был (чем он должен быть) доволен своей жизнью и не заставлял бы страдать других и сам бы не страдал от них.

Да, забыл записать: неприятный разговор с С[офьей] А[ндреевной] по случаю черкеса и попытки ограбления в Топтыко[ве]. Можно б[ыло] мягче. Но ничего.

После обеда беседа с Ив[аном] Ив[ановичем] о предстоящих работах. Оч[ень] хорошо. Теперь 10 часов. С[офья] А[ндреевна] сейчас уезжает.

Жив, и даже несколько лучше. Но всетаки ничего серьезно не работал. Поправлял о Соціал[измѣ]. Тяжелое впечатлѣ[нiе] от просителей. Ездил далеко с Душ[аномъ]. Прiѣх[алъ] Мих[аилъ] Новиков. Много говорил с ним. Серьезно умный мужик. Пришел еще Перевоз[никовъ] и Титов сын, революционер. Утром простился с Молоств[овой]. Все спокойно.

Нечего записывать плохого. Плохо. Одно запишу, как меня радует и как мне слишком мила и дорога Саша.