22 октября

Написал два листа нехорошо. [[3]] —

Встал поздно, до обеда писал немного, после обеда б[ылъ] у Гр[омана], к которому приехал Офицер Самурского полка и рассказывал много занимательного о деле в Закаталах. Писал потом, несмотря на присутствие мальчишек, и после ужина играл в карты. Отрочество опротивело мне до последней степени. Завтра надеюсь кончить. Идея писать по разным книгам свои мысли, н[аблюденiя] и пр[авила] весьма странная. Гораздо лучше писать все в дневнике, который стараться вести регулярно и чисто, так чтобы он составлял для меня литературный труд, а для других мог составить приятное чтение. В конце каждого месяца, пересматривая ого, я могу выбирать и разносить из него все, что найдется замечательного, для легкости же на отдельном листе буду составлять краткое оглавление каждого дня. —

Утро провел дома, читая; тетенька все дуется. Я не выдержал этого и поехал к Арс[еньевымъ]. Сначала по своему полю ничего не нашел. У них был Павлов, поэтому не мог найти случая рассказать историю Храп[овицкаго] и для этого остался ночевать. Немножко поговорили, обещался утром рассказать.

Поехал в Петербу[ргъ], чуть не опоздал. Арсеньевы и Талызин там. Не очень он мне нравится. Утро к Министру, видел Зеленого и почему то смутился. К Некрасову, тяжел. К Анненкову, мил. Обедал в клубе с Ковал[евскимъ], вечером у Толстых. Прелесть А[лександринъ], отрада, утешенье. И не видал я ни одной женщины, доходящей ей до колена. А[лександра] П[етровна] вечером; поздно, у ней морщинки.

Встал в 8. Письмо от С[они] [вымарано полстроки] жалкое; но опять я говорю жалкое только алгебраически, а не арифметически, т. е. я знаю, что она должна быть жалка, но не проделалопераций, из к[оторых] жалость эта очевидна и сообщается. Говорил с Ж[ебуневым] другим и потом думал об этом, именно:

В нашем мире обжорство считается счастьем. С радости свиданья, брака, родин едят. Любимых людей угощают, чем богаче, тем лучше едят: в обжорстве видят счастье. От этого происходит, что в обратном: в невозможности обжорства — есть хлеб с водой — видят бедствие и этим казнят; в том же, чтобы вовсе не есть дни, видят самое страшное несчастие. Да Танер не ел 40 дней, а что больше проходило дней без еды, то больше радовал[ся], да пустынники не едят или доводят еду до minimum’a и счастливы. Тут есть большое заблуждение. Человеку, хотящему есть, надо дать хлеба, если у тебя есть. И все делают это. Про это говорить не стоит — злой человек и тот собаку накормит, а не то что добрый человек человека; но жалеть людей преимущественно в виду их еды, обеспечивать людям их еду, заботиться о ней, забывая о пище души, есть большой грех. Происходит это не от того, что нам точно жалко людей от того, что они голодны или холодны, тут жалкого ничего нет, но от того, что нам, имеющим излишнюю пищу и одежду — нам, в этом полагающим счастье, совестно перед голодными и голыми. И эту совесть мы называем жалостью. Диоген не мог испытывать другой жалости, кроме жалости за невежество, незнание истины. И мы, по мере освобождения от обжорства и роскоши, освобождаемся от этой ложной жалости и приобретаем единую истинную жалость к незнанию, к заблуждению, к греху.

Почему никто не ужасается тому, что люди живут без света истины (есть даже люди, к[оторые] считают, что полезно от масс скрывать истину) годами, поколениями, а ужасается тому, что люди плохо, мало едят (голодный год), дышат дурным воздухом? Они помрут от дурной пищи и воздуха, скажут. — Что ж за беда, отвечу я. Не зачем жить здоровым поколениям людей без знания истины. Главное же то, что люди могут быть обеспечены всем матерьяльным — и воздухом, и пищей, и питьем, и одеждой самыми лучшими и быть не людьми, не нужными, вредными, как все развратники, существами; но не может быть обратного: чтобы люди, наученные всей истине, к[оторая] доступна в данное время человечеству, были бы ненужными, вредными существами.

Сколько помню, это б[ыло] воскресенье, и мы: я, М[аша], Р[ахманов] и П[опов] работали весело, пилили дрова; и вечер провели прекрасно и проводили милых гостей Р[ахманова] и П[опова]. —

Пишу, как обещал. Вчера еще пришел Хохлов и 2-ой день мучает меня. Описать его душевное состояние можно, но очень трудно. Он ухватил и держится за сторону отрицательную учения истины, за то, что обличает мир, и обличает мир с высоты учения Христа, а стоит сам не на Христе, а на подмостках около него. И подмостки эти подломились, и он упал ниже, чем стоял, упал в полный мрак, из к[оторого] ничего не видит, кроме себя. Положение его ужасно. Он никого и ничего не любит, ни о ком и ни о чем не думает, кроме как о себе, и от этого страшно несчастен. Вчера и нынче утром писал письма и всё очистил. Написал Чертк[ову] о своем душевном состоянии, о радости нахождения потерянного Бога и об особ[енной] силе сознания Его. Боялся, что это описание моего чувства в письме и в дневнике ослабит его, но до сих пор нет. Всё продолжается это радостное сознание опоры. Нынче говорил с Хохловым и несколько раз опоминался, оглядывался на Бога, то же было и в разговоре с Таней. Отец, не оставляй меня. Если бы всегда чувствовать эту Его близость, эти объятия Его, окружающие со всех сторон.

Нынче узнал о смерти государя. Боюсь за друзей с присягой. Сейчас проводил Хохлова на Козловку.

Пишу вечером. Целый день плохо работалось. И спал дурно: видел чувственные сны. Поправлял 11 гл. утром; вечером начал 12-ую. Не мог ничего сделать. Чирей на голове, и ноги преют. Не от меда ли? Были Афанасий и Марья Алек[сандровна]. Теперь вечер. Я один и ужасно грустно. Нет ни сомнений, ни огорчений. Но грустно, хочется плакать. Ах, надо больше, больше готовиться к новому назначению. Письмо от Грота. Надо отдать ему Об Иск[усстве].

Думал только вот что:

В детстве, юности чувства (sens) очень определенны, пределы твердые. Чем дольше живешь, тем больше и больше стираются эти пределы — чувства тупеют, устанавливается другое отношение к миру. —

Сто лет не писал. Все время занять Кругомь Чтения. Много работал и много сделал. Но чем дальше, тем [больше] видишь, что могло бы быть лучше. Не знаю, где остановлюсь. Приятно сознавать, что в этом деле во мне есть только увлечение самой работой. Помогали Ив[анъ] Ив[ановичъ], новый друг, «очень славный», Федор[овъ], и милый Абрикосов. Записать надо пропасть и, кажется, не дурно. Сейчас, нынче б[ыло] особенно важное:

1) Опять, что со мной так часто бывало, приходит мысль, кажущаяся странной, парадоксом; но приходит с другой стороны, другой, третий раз, начинаешь думать о предмета[хъ] и мыслях, связанных с нею, и вдруг приходишь к убеждению, что это нетолько не парадокс, не случайная мысль, а самая основная, важная, к[оторая] открывает новую важную сторону жизни. Так это было со мной с мыслью о призвании человека совершенствоваться. Я осторожно, робко относился к этой мысли, п[отому] ч[то] одним она кажется труизмом, а друтим чем-то неприятным, глупо смѣшны[мъ], против чего они озлобленно восстают. И вот я пришел к убеждению, что это мысль, разрешающая все сомнения, что в этом ясный и единственно доступный нам смысл жизни. Зачем нужно (Началу жизни, Богу, или просто: зачем нужно) то, чтобы мы совершенствовались, я не знаю и не могу знать. Могу только догадываться, что это нужно для того, чтобы было осуществлено наибольшее благо ка[къ] отдельных личностей, так и совокупностей их, т[акъ] к[акъ] ничто так не содействует благу и тех и других, как стремление к соверш[енствованiю]. Но если я не знаю, зачем, я несомненно знаю, что в этом закон и цель нашей жизни. Знаю я это по трем самым убедительным доводам: п[отому] ч[то] во 1 -х, вся наша жизнь есть стремление к благу, т. е. к улучшению своего положения. Совершенствование же есть самое несомненное улучшение своего положения. И стремление к соверш[енствованiю] не есть предписание разума, а есть свойство, прирожденное человеку. Всякий человек всегда сознательно или бессознательно стремится к этому. Это первое. Bo-2 -х, это одна единственная деятельность из всех человеческих деятельностей, к[отор]ая не может быть остановлена и к[оторая] в стѣсненія[хъ], страданиях, болѣзня[хъ], самой смерти может совершаться также свободно, как и всегда. Это второе. Третье доказательство того, что это есть назначение человека, то, что для человека, сознательно поставившего себе эту деятельность целью, исчезает все то, что мы называем злом, или, скорее, претворяется в добро. Гонения, оскорбления, нужда, телесные страдания, болезни свои и близких людей, смерти друзей и своя, все это такой человек принимает как то, что нетолько должно быть, но что нужно ему для его совершенствования.

Притча о талантах говорить это самое. Жизнь есть увеличение своей души, и благо не в том, какая душа, а в том, насколько человек увеличил, расширил, усовершенствовал ее. Зачем это? Никто не знает и не может знать. Но что это есть, это мы все, если не знаем, то смутно чувствуем и можем знать.

2) Буридан в доказательство несвободы воли приводил воображаемый пример осла, к[оторый] умер бы с голода между двумя привязанными перед ним на равном расстоянии вязанками сена, п[отому] ч[то] у него не было бы мотива начать одну или другую. В таком положении был бы человек, когда потребности и страсти его молчат. Рассуждение о том, какой поступок доставит ему больше выгоды, никогда бы не могло руководить человеком, п[отому] ч[то] соображений о последствиях поступка мож[етъ] б[ыть] бесчисленное количество самых разных и противоположных. Когда человек не руководим желанием удовлетвор[енiя] потребности или страсти, мотивом его поступка не мож[етъ] б[ыть] рассуждение, к[оторое] всегда может противоречить само себе. Выход из этого положения нерѣшительн[ости] дает только чувство справедливости.

3) Всякое приобретенное знание не принадлежит тому, кто усвоил его, a всем тем, кому оно может быть нужно. Этому естественно следуют все владеющие знанием (всегда есть потребнос[ть] сообщить его) и те, к[оторые] ищут его. Противодействуют этому общению только те, дела к[оторыхъ] совершаются во мраке.

4) Жизнь в смысле внутреннего сознания жизни каждым отдельным человѣко[мъ] и свобода в смысле возможности, для человека избирать и совершать поступки по своей воле суть понятия почти однозначущия: жизнь совершается только в настоящем; настоящее же вне времени. Свобода же есть возможность совершения поступков вне условi[й] времени.

5) Смерть есть прекращение того сознания жизни, к[оторое] я испытываю теперь. Сознание прекращается, это я вижу на умирающих; но что делается с тем, что сознавало? Этого я не знаю и не могу знать.

6) Жизнь наша представляется нам расширением, увеличением сознания. Но ведь это представляется нам тольк[о] п[отому], ч[то] мы живем во времени. Вне времени, для существа, к[оторое] вне времен[и], нет и не может б[ыть] увеличения, расширен[iя], движения.....

7) Если даже мирские радости и бедствия, к[оторыя] могут постигнуть человека, одинаковы для добродетельного, самоотверженного и порочного, себялюбива[го] человека (хотя это не так, и для добродѣт[ельнаго] всегда вероятней больше радостей и меньше бедствий), то всетаки добродетельный человек всегда будет в барышах, так как будет испытывать то особенное внутреннее благо, к[оторое] дает добрая жизнь, благо, к[отораго] лишен человек порочный.

8) Для того, чтобы жить свободно, надо жить только в настоящем. Но нельзя жить только настоящим. Деятельность настоящего объусловливается прошедшим и будущим. Это справедливо, но справедливо только по отношению деятельности, направленной на других. Наилучшая, святая жизнь человека была бы такая, в к[оторой] он всю свою мирскую деятельность, объусловленную прошедшим и будущим, направлял бы на служение людям; свою же духовную деятельность направлял бы только на служение Богу, своей душе в настоящем. (Дурно выразил, но правда и хорошо.)

9) Награды и наказания за гробом в вечности и в несуществующем месте — в аду это только грубое выражение того, что награды и наказания совершаются вне времени, т. е. в нашем вневременном сознании, и вне пространства, т. е. в нашем духовном существе.

10) «Любовь, также требования любви есть сознание любви». Так у меня записано в ночной книжечке. Не могу восстановить значения. Значение такое: то, что нам хорошо, когда мы любим и когда нас любят, значит то, что сущность нашей жизни — любовь.

11) Надо помириться с тайной, окружающей нас, признать непроницаемость её и знать, где остановиться в постановке вопросов и в ответах на них.

12) Одинаково ошибочно не отвечать на вопросы метафизические, как и отвечать на все.

13) Мы можем знать о нашей жизни, назначении и смысле её ровно, сколько это нам нужно для нашего блага.

14) Мы не любим людей не п[отому], ч[то] они злы, а мы считаем их злыми п[отому], ч[то] не любим их.

15) Пространство есть способность представлять себе тела и прежде всего свое собственное тело как нечто матерьяльное, тогда как оно есть только предел, отделяющий меня от всего остального. (Нехорошо.)

16) В человеке есть твердое сознание того, что он всегда был — и даже не всегда был (время), а что никогда не было того, чтобы его не было. Вот это-то сознание, сознание сознания, я думаю, есть то, что не может исчезнуть.

17) По мере продления жизни и в особенности доброй жизни ослабевает значение времени и интерес вопроса: о том, что будет? Чем старше, тем быстрее идет время, т. е. становится меньше, и тем неинтереснее вопрос, что будет после приближающейся смерти. Меньше смысл, значение: «будет» и больше то, что «есть».

18) В старости, как и в сновидениях, лица, места, времена сливаются в одно: братья в сыновей, друзья друг в друга: помнятся не лица, а мое отношение к ним. Если отношение одно, то лица сливаются. Тоже с местами и временами. В смерти все сольется в одно. Что будет это одно?

19) Франц[узская] большая революция провозгласила несомненные истины, но все они стали ложью, когда стали вводиться насилием.

20) Если ты веришь в бессмертие, то не думай о времени. Бессмертие во времени значит вечная, бесконечная жизнь — а это бессмыслица.

21) Какое бы то ни было бессмертие, оно не в вечности, не во времени.

22) Спрашивают, зачем умирают дети, молодые, к[оторые] мало жили. Почем вы знаете, что они мало жили? Ведь это ваша грубая мерка временем, а жизнь меряется не временем. Все равно, что сказать: зачем это изречение, эта поэма, эта картина, это музык[альное] произведение такие коротенькия, за что их оборвали и не растянули до величины самых больших речей, картин, пьес? Как к значению (величине) произведений мудрости, поэзии не приложима мерка длины, так и к жизни. Почему вы знаете, какой внутренний рост совершила эта душа в свой короткий срок и какое воздействие она имѣ[ла] на других.

Духовную жизнь нельзя мерять телесной меркой.

23) Мы не можем понимать жизнь иначе, как движение во времени, как движение к благу. А жизнь для Бога есть просто жизнь — жизнь благо.

24) Бог есть икс (x); но хотя значение икса и не известно нам, без икса нельзя нетолько решать, но и составить никакого уравнения. А жизнь есть решение уравнения.

25) Сколько есть людей, всем недовольных, все осуждающих, кот[орымъ] хочется сказать: подумайте, неужели вы только затем живете, чтобы понять нелепость жизни, осудить ее, посердиться и умереть. Не может этого быть. Подумайте. Не сердиться вам надо, не осуждать, а трудиться, чтобы исправить то дурное, к[оторое] вы видите.

Проснулся рано. Душан пришел с известием, ч[то] скрипач с женой. Я сошел вниз. Вероятно, еврей; хотел играть, я поручил решить дочерям. Они отказали.

Сам я пошел на деревню и испытал одно из самых сильных впечатлений, поплакал. Были проводы ребят, везомых в солдаты. Звуки большой гармонии — залихватски выделывает барыню, и толпа сопутствует, и голошение баб, матерей, сестер, теток. Идут к подводам на конце деревни и заходят в дома, где товарищи. Всех шестеро. Один женатый. Жена городская, нарядная женщина, с больши[ми] золот[ыми] серьгами, с перетянутой тал[ией], в модном, с кружевами, платье. Толпа, больше женщин и, как всегда, снующих оживленных, милых ребят[ишек], девчонок. Мужики идут около или стоят у ворот с строгим, серьезн[ым] выражением лиц. Слышны причитания — не разберешь, что, но всхлипывания и истерический хохот. Многие плачут молча. Я разговорился с Василием Матв[еевым], отцом уходящего женато[го] сына. Поговорил[и] о водке. Он пьет и курит. — «От скуки». — Подошел Аникан[ов] староста и маленький, старенький человечек. Я не узнал. Это б[ыл] рыжий Прокофий. Я стал, указывая на ребят, спрашивать, кто — кто? Гармония не переставала — заливалась, все идем, на ходу спрашиваю у старичка про высокого молодца, хорошо одет[ого], ловко, браво шагающего: — А этот чей? — «Мой», — и старичок захлюпал и разрыдался. И я тоже.

Гармония не переставая работала. Зашли к Вас[илию], он подноси[л] водку, баба резала хлеб. Ребята чуть пригубливали. Вышли за деревню, постояли, простились. Ребята о чем-то посовещались, потом подошли ко мне проститься, пожали руки. И опять я заплакал. Потом сел с Вас[илием] в телегу. Он дорогой льстил: «Умирайте здесь, на головах понесем».

Доехали до Емел[ьяна]. Никого, кро[ме] Ясенских, нету. Я пошел домой, встретил лошадь и приехал домой.

Теперь 12-й час. Видел прекрасн[ый] сон о том, как я горячо говорил о Г[енри] Жорже. Хочу записать. Оч[ень] б[ыло] хорошо. Но слаб. Стало быть, Он не хочет, т. е. Ему не нужно. Дурно себя вел с Вас[илием], забыл о том, чтобы быть только перед Богом. Старался оправдаться перед Вас[илием]. Гадко. —

Ничего не писал. Чуть-чуть поправ[ил] разговор. Ездил верхом с Душаном. Перед обедом пришла Саша объявить, что все вернулись — и музыканты, и Фридман. Что ж делать. Казались мало симпатичны. К обеду приехали ксендз с французом. Фр[анцуз] грубо льстил. Ксендз, очевидно, не верит, но хочет себя уверить. Софист своих преданий. И нужно ему не мое мнение, а мне высказать свое. Потом стали играть. Превосходно. Он цыганской породы. Я особенно был тронут Nocturne’ом Шоп[ена]. И оказал[ись] оч[ень] милые люди.

Все ничего не работаю. Дунаев добрый, горячий, естественно притворный. От Ч[ерткова] письмо хорошее. Не ездил, а ходил. Говорил с отходниками. Ничего не записал. В письме Досеву много правды, но не вся. Есть и слабость. Даже для писания Дневника нет охоты. Николае[ва] книга прекрасная.

Ничего враждебного нет с её стороны, но мне тяжело это притворство с обеих сторон. От Ч[ерткова] письмо ко мне, письмо Досеву и заявление. Все очень хорошо, но неприятно нарушение тайны дневника. Дунаев хорошо говорил. Ужасно, что он рассказывал с её слов ему, и Марии Николаевне.