23 октября

Ездил на охоту, ничего не видал и целый день не писал. Читал глупости. Почта выв[одитъ] из терпения. —

Проснулся я нынче очень поздно и с тем недовольным расположением духа [[22]]. Дурное расположение духа и беспокойство помешали мне заниматься. Я прочел Наденьку, повесть Жуковой. — Прежде мне довольно было знать, что автор повести женщина, чтобы не читать ее. Оттого что ничего не может быть смешнее взгляда женщины на жизнь мущины, которую они часто берутся описывать; напротивъже в сфере женской автор женщина имеет огромное преимущество перед нами. Наденька очень хорошо обстановлена; но лицо её самой слишком легко и неопределенно набросано, видно, что автора не руководила одна мысль. —

Я берусь за свою тетрадь отрочества с каким-то безнадежным отвращением, как работник, принужденный трудиться над вещью, которая, по его мнению, бесполезна и никуда не годна. Работа идет неакуратно, вяло и лениво. —

Докончив последнюю главу, нужно будет пересмотреть все сначала и сделать отметки и начерно окончательные перемены. Переменять придется много: характер Я вял, действие растянуто и слишком последовательно — во времени, a непоследовательно в мысли. — Напр[имѣръ], прием в середине действия описывать для ясности и выпуклости рассказа прошедшия события, с моим разделением глав, совсем упущен. — Во все время обеда и после я не мог, да и не находил надобности — преодолеть апатическую тоску, которая овладела мною. —

Докончив Над[еньку], я снова сел за отвратительное От[рочество], но Илияс помешал мне; так что я, не желая прогнать его и терять время даром, пошел на охоту. — Опять поработал над О[трочествомъ], кое как дописал одну главу и пошел ужинать, a после играл в карты. — С охоты, подходя к дому с северной стороны, я полюбовался видом серых гор из зa камышевых крыш домов и черной, тесовой, увенчанной крестом крыши часовни. —

Два рекрута разговаривали на площади, и один из них, в то время как хотел слегка засмеяться шутке своего товарища, издал звук в роде кашля или перхоты, что часто бывает с людьми, ведущими неправильный образ жизни. —

«Довольствоваться настоящим!» Это правило, прочитанное мною нынче чрезвычайно поразило меня. Я живо припомнил все случаи в моей жизни, в которой я не следовал ему, и очень удивительно показалось, что я не следовал ему. Н[а] п[римѣръ], в ближайшем ко мне по времени случае в моей службе, я хотел быть юнкером-графом, богачем, с связями, замечательным человеком, тогда как самое полезное и удобное для меня было бы быть юнкером-солдатом. Как много интересного я тогда могь бы узнать в это время, и как много неприятного избежал. —

Но тогда положение мое было ближе ко мне; поэтому-то я не так ясно видел его. Затронутые страсти (гордость, тщеславие, лень) давали другой вид положению и подсказывали уму другие размышления.

Верь рассудку только тогда, когда убедишься, что никакая страсть не говорит в тебе. —

В бесстрастном состоянии рассудок руководит человеком, но когда страсти обладают им, они руководят и его разумом, придавая только больше пагубной смелости в дурных поступках.

23 Ок. Нездоровье. Авторы женщины. Наденька. Отвращение к Отрочеству. Недостатки его. Упущение одного литературного приема. Тоска. Иляс. Охота. Писанье. Картина природы. Хрипящая улыбка. Довольствоваться настоящим. Применение к службе. Влияние страстей на рассудок.

Выиграл еще рублей 600 чистых и должны мне рублей 500. Писал вчера и нынче немного, но легко. Обливаюсь по утрам. Еду к Урусову. Логическая дѣятель[ность], терпение и энергия. — — — — — — — — — —

Еще В[алерiя] не встала, как приехали Гимбуты и опять помешали рассказать историю. После обеда было очень весело. Когда Гимбуты уехали, за ужином затеялся милый разговор в 4 -м, и я рассказал М-llе V[ergani] историю Храп[овицкаго] в кабинете, а она рассказала ее В[алерiи]. Напрасно я не сказал сам. Я заснул почти спокойный, но далеко не влюбленный, — у них. —

Опять Зеленый. Дело туго идет. Утро у А[лександринъ]. Обедалъу Некрасова — мрачно, вечер, кажется, у Арс[еньевыхъ] и Дружинина.

Утром опоздал, приехала С[оня]. Перв[ое] слово ее б[ыло] благодарность за мое доброе письмо и сознание в том, что ее письмо б[ыло] дурно. Целый день ничего не делал, читал. Саша заболела, думают, что скарлатина, и перевели вниз и отдел[или].

8 дней. Занятий в эти дни б[ыло] только — изложение Дианы, поправка статьи об охоте и рассказ Ги Мопассана — чудный, к[оторый] перевел А[лексей] М[итрофанович]. Вчера писал Сергия. Немного подвинулся.

Вялость мысли. Нынче только записал на память. Ге всё лепит. Соня уехала нынче к сыновьям. Нравственно низок. Писал письма Чертк[ову], Дунаеву, Анненк[овой] и Вас[илию] Ив[ановичу]. О его женитьбе. Хочу ехать слушать дело в суде. Здоровье чуть держится при большом внимании. Скоро умру.

К молитве прибавилось. К Ищите Ц[арства] Б[ожия] и правды его — Ц[арство] Б[ожие] внутрь вас есть, и к искушению — главное искушение — думать, что жизнь моя и дана мне, что мы хозяева сада, когда жизнь дана для работы его, и в сад я только за тем пущен, чтоб платить оброк хозяину. Всегда поражает простота и истинность этого.

Были гости: Зиновьев, Рачинская, Давыдов, Львова. От Куз[минского] жестокое письмо. И вчера я его понял, как он пойман и как он именно одинок и жалок. Пойман он тем, что его служба требуется женой. И когда зашел он далеко — что дальше, то холоднее, черствее, жесточе служба, и всё дальше любовь людей, всё больше страх и недоброжелательство, и отношений с людьми меньше и меньше, и утешение одно — сознание власти. А за это еще меньше любви. И холодно, жутко и одиноко. Думал:

Завтра запишу 1) о том, что мы знаем не то, что есть, а только то, что должно быть. 2) то, что желания ставят тезисы уму. — Это надо записать; и 3) — что нам дан разум — на борьбу с искушениями, а мы употребляем его на достижение того, что выставляют нам искушения. И это надо развить...

Все эти дни разладился в работе. Написал вчера письмо Иркутск[ому] нач[альнику] дисц[иплинарного] бат[альона] об Ольховике. Сейчас вечер, сажусь писать, п[отому] ч[то] чувствую особенную важность и серьезность остающихся мне часов жизни. И не знаю, что мне должно делать, но чувствую назревшее во мне и просящееся наружу выражение воли Бога. Перечел Х[аджи]-М[урата], не то. За Воскр[есение] я взяться не могу. Драма занимает. Прекрасная статья Carpenter’a о науке. Все мы ходим близко около истины и с разных сторон раскрываем ее.

Не писал долго. Все время поправлял, добавлял «Кон[ецъ] Века». Продолжаю быть довольным. Кончил. Больше не буду. Ч[ертковъ] прислал коррект[уры] Бож[ескаго] и Чел[овѣческаго], и мне очень не понравилось, a переделать хочется, но едва ли осилю: предмет огромной важности: отношение к смерти. Есть план, но как удастся исполнить. —

Революция в полном разгаре. Убивают с обеих сторон. Выступил новый, неожиданный и отсутствующей в прежних европ[ейскихъ] революциях элемент — «черной сотни», «патриотов»: в сущности, людей, грубо, неправильно, противоречиво представляющих народ, его требование не употреблять насилие. Противоречие в том, как и всегда, что люди насилием хотят прекратить, обуздать насилие.

Вообще легкомыслие людей, творящих эту революцию, удивительно и отвратительно: ребячество без детской невинности. Я себе и всем говорю, что главное дело теперь каждого человека — смотреть за собой, строго относиться к каждому поступку, не участвовать в борьбе. А возможно это только человеку, относящемуся религиозно к своей жизни. Только с религиозной точки зрения можно быть свободным от участия, даже сочувствия той или другой стороне и содействовать одному: умиротворению тех и других.

Мне тяжело среди окружающих. Записать немного, но, кажется, важное:

1) Все в мире стремится к благу, и потому человек, чтобы исполнять закон мира, должен стремиться к благу всех. Исполняя же этот закон, т. е. стремясь к благу всех, он несомненно приобретает свое благо. И только таким стремлением он приобретает свое истинное благо. —

Стремиться же к благу всего мира можно только тем, чтобы жить высшим, духовным сознанием.

(Все это казалось очень важным, когда записывал, а теперь кажется неполно.) —

2) Единственное несомненное мое благо это — воспоминание доброй жизни — жизни божественного сознания.

3) Человек, живущий одной животной жизнью, не может не верить в полное уничтожение всего со смертью, не может не думать, не верить так, пока живет животною жизнью; и потому не может не бояться смерти. Думаю, что приближение к смерти, страдания, ослабляя человека, невольно заставляют его перенести свое сознание из животного Я в духовное — и тогда человек перестает бояться смерти. От этого и умирают все, даже самые наименее духовные люди спокойно.

4) (Записано так:) Движение во времени — это видение (созерцание) духовным существом самого себя (открывающагося видением), всем духовным существом, к[отор]аго я только часть. (Прибавлено: хорошо, а между тем едва ли кто нибудь, кроме меня, поймет это.) —

Смысл этого такой: Я открываюсь сам себе во времени. Но, открываясь сам себе во времени, я вместе с тем ношу в себе все то, что уже открылось тому кругу людей в прошедшем, который я могу обнять. Так что я, кроме того, что открываюсь сам себе, есмь вместе с тем и звено того открытия мира самому себе (миру).

5) Человек не познает, не может познать смысла нетолько общей, но и своей жизни. Но ему необходимо метафизическое объяснение смысла жизни и своей и всего мира. Я искал везде — и в чужих душах и умах, и в своей этого объяснения, и не нашел никакого более простого, удобного и наиболее, относительно, верного, как то, что есть Бог и мы должны исполнять Его волю.

Не быть антропоморфистами мы не можем.

6) «Служить Богу». Конечно, это бессмысленно для людей, никогда не думавших о смысле своей жизни и признающих его в своем счастьи. Это — легкомыслие, и легкомыслие простительное; но когда это легкомыслие обдуманное, обделанное, как ничшеанство, это уже глупость, sottise.

7) Счастье — это удовлетворение желаний животного существа; благо — это удовлетворение стремлений всей жизни — духовного существа.

8) Телесная сила может сделать все, но только не добрый поступок.

Последний раз записал, что продолжаю радоваться сознанию жизни, а нынче как раз должен записать противное: ослабел духовно, главное, тем, что хочу, ищу любви людей — и близких и дальних. Нынче ездил в Ясенки и привез письма все неприятные. То, что они могли быть мне неприятны, показывает, как я сильно опустился. Две дамы рассудительницы, неясные, путанные и прилипчивые (и к ним можно и должно было отнестись любовно, как я и решил, подумав), и потом фелъетон в Харьк[овской] газете того маленького студента, к[оторый] жил здесь летом. Несомненный признак упадка, потери общения с Вечным через сознание, то, что мне стало больно читать его злую и глупую печатную ложь. Кроме того, физически был в дурном, мрачном настроении и долго не мог восстановить свое общение с Богом. Все от того, что радуюсь на любовь людей и близких, и Ч[ерткова], от к[отораго] получил прекрасное письмо о жизни и Боге. Как удивительно понемногу засасывает жизнь или, скорее, как понемногу заносит ту трубу, через к[оторую] общаешься с Богом. Да, надо как пьянства бояться похвалы, выражения любви. То ли дело разговор Франциска с братом Львом о радости совершенной. Рад я уже и тому, что я понял, какую великую услугу мне оказал этот студент своим фельетоном. — Он осуждает меня за то, в чем я не виноват. Но если бы он знал все те гадости, к[оторыя] были и есть у меня в душе, то справедливо осудил бы меня много раз строже. Если же мне досадно за то, что он осуждает, в чем я не виноват, и судит ложно, то можно только жалеть его, как жалел бы, если бы он ошибался и говорил неправду о другом человеке. — Ах, ах, как хорошо бы никогда не терять этого прямого отношения к Богу, исключающего всякий интерес к людским суждениям. И это можно. Можно быть в сильном и слабом состоянии, в состоянии бездействия, но надо не поддаваться соблазну желания любви к себе. Это страшный соблазн, зачинающийся в первом детстве и до сих пор держащий меня или, скорее, постоянно подчиняющий меня своей власти. Сейчас я свободен благодаря фельетону. Но надолго ли.

Все это время возился с Послесловием, и все кажется то плохо, то порядочно, и не могу решить. И в этом деле только отрешись от всякого соображения о мнѣнія[хъ] и чувствах людей, и решение просто.

За все это время очень дурное, желчное физическое состояние, настраивающее на раздражение, нелюбовь. Радуюсь тому, что не пропускаю этого себе и в мыслях борюсь с недобрыми суждениями — останавливаю их. Очень хочется писать священника, но опять думаю о том, какое он произведет впечатление.

Во всех важных делах жизни для того, чтобы не делать зла себе и другим, важнее всего видеть, знать, чувствовать ту черту в каждом деле, до которой можно дойти и даже нужно и у которой надо остановиться: Насилие совершаемое надо терпеть; но когда насилие требует от тебя участия в нем, надо остановиться. Тоже и в деле любви. Дело любви в том, чтобы делать другим то, чего они желают. Чтобы знать то, чего они желают, надо чувствовать их довольство тем, что для них делается, их благодарность. Но делать то, что вызывает благодарность, похвалу, — уничтожает любовь. (Не хорошо.) Записать надо:

1) Властвующие люди устраивают такую жизнь, в к[оторой] успевают люди того же взгляда на жизнь, того же направления, тех же свойств, как и властвующие.

2) Лежа в постели, я стал вспоминать, потушил ли я лампу, и сколько не думал, не мог вспомнить, нетолько не мог вспомнить, но знал несомненно, что не могу вспомнить, что если я потушил ее (я и потушил), то сделал это бессознательно. Что же такое те поступки, к[оторые] мы совершаем бессознательно и к[оторые] поэтому не остаются в воспоминании, не составляют нас? Поступки эти делает наше тело, но не мы. Они также не мы, как предсмертные или послесмертные содрогания нашего тела или извержения Везувия. Улыбка или страданиe ребенка, к[отор]ыя мы видим, даже жужжание мухи, завязшей в паутине, гораздо больше мы, чем целый ряд наших поступков, не вошедших в наше сознание, а потому и воспоминание. Мы то, что мы сознаем. А любовью мы сознаем очень многое вне себя.

Спал хорошо. Всё хочется писать. Пошел гулять. Слаб. Болит поясница. Вернулся, сначала не хотелось, а потом написал сон свой о Генри Дж[ордже]. Не совсем хорошо, но и не совсем дурно. Ездил за нашими в Телятинки в шарабане. Поспал. Сейчас идти обедать. Записать:

1) Одна из главных причин ограниченности людей нашего интелигентного мира это погоня за современностью, старание узнать или хоть иметь понятие о том, что написано в последнее время. «Как бы не пропустить». А пишется по каждой области горы книг. И все они, по легкости общения, доступны. О чем ни заговори: «А вы читали Челпанова, Куна, Ерединга? А не читали, так и не говорите». И надо торопиться прочесть. А их горы. И эта поспешность и набивание головы современностью, пошлой, запутанной, исключает всякую возможность серьезного, истинного, нужного знания. А как, казалось бы, ясна ошибка. У нас есть результаты мыслей величайших мыслителей, выделившихся в продолжение тысячелетий из милиардов и милиардов людей, и эти результаты мышления этих великих людей просеяны через решето и сито времени. Отброше[но] всё посредственное, осталось одно самобытное, глубокое, нужное; остались Веды, Зороастр, Будда, Лаодзе, Конфуций, Ментце, Христос, Магомет, Сократ, Марк Аврелий, Эпиктет, и новые: Руссо, Паскаль, Кант, Шопенгауер и еще мног[ие].

И люди, следящие за современностью, ничего не знают этого, а следят и набивают себе голову мякиной, сором, кот[орый] весь отсеется и от к[оторого] ничего не останется.

2) Есть добрые люди, к[отор]ые до такой степени лишены духовной жизни и вследствие этого — понимания духовной жизни в других, что они были бы в отчаянии, если бы сознали себя виновниками телесного страдания других, особенно близких людей, но кот[орые] с совершенно спокойной совестью наносят самые тяжелые страдания духовной стороне жизни других людей: ставят их в необходимость тяжелой борьбы, оскорбляют самое святое, дорогое им.

3) Есть самоотречение телесное и самоотречение духовное. Первое это отдать другому пищу, когда тебе самому есть хочется, отдать деньги, труд... Второе это то, чтобы отдать славу доброго дела другому, прослыть дураком, дурным человеком для того, чтобы исполнить требования совести, закон Б[ога], любви.

4) (Для записок Священника:) как больше всего усилили в нем сомнения софизмы защиты церкви товарищем, и как утвердило в вере принесение бабой свечи Казанской Б[ожьей] М[атери].

Письмо к Досеву для меня больше всего программа, от исполнения к[отор]ой я так далек еще. Одни мои разговоры с Новиковым показывают это. Смягчающее вину — это печень. Да, надо, чтобы и печень не только слушалась, но служила. Je m’entends. Записать.

1) Я потерял память всего, почти всего прошедшего, всех моих писаний, всего того, что привело меня к тому сознанию, в каком живу теперь. Никогда думать не мог прежде о том состоянии, ежеминутного памятования своего духовного «я» и его требований, в к[отор]омъ живу теперь почти всегда. И это состояние я испытываю без усилий. Оно становится привычным. Сейчас после гулянья зашел к Семену поговорить об его здоровьи и б[ылъ] доволен собой, как медный грош и потом, пройдя мимо Алексея, на его здоровканьи почти не ответил. И сейчас же заметил и осудил себя. Вот это то радостно. И этого не могло бы быть, если бы я жил в прошедшем, хотя бы сознавал, помнил прошедшее. Не мог бы я так, как теперь жить большей частью безвременной жизнью в настоящем, как живу теперь. Как же не радоваться потере памяти? Все, что я в прошедшем выработал (хотя бы моя внутренняя работа в писаниях) всем этим я живу, пользуюсь, но самую работу — не помню. Удивительно. А между тем думаю, что эта радостная перемена у всех стариков: жизнь вся сосредотачивается в настоящем. Как хорошо!

Приехал милый Булгаков. Читал рефер[атъ], и тщеславие уже ковыряет его. — Письмо доброе от Священника, отвечал ему. Немного подвинулся в статье о социализме, зa к[отор]ую опять взялся. Ездил верхом. Весь вечер читал копеечные книжечки, разбирая их по сортам. Написал утром Гале письмецо. От Гусева письмо его о Достоевск[омъ], как раз тоже, что я чувствую.

Все также тяжело обоюдное притворство, стараюсь быть прост, но не выходит. Мысль о Новикове не покидает. Когда я поехал верхом С[офья] А[ндреевна] пошла следить зa мной, не поехал ли я к Ч[ерткову]. Совестно даже в дневнике признаться в своей глупости. Со вчерашнего дня начал делать гимнастику — помолодеть, дурак, хочет — и повалил на себя шкаф и напрасно измучился. То то дурак 82 -летний.