24 марта

Я много переменился; но все еще не достиг той степени совершенства (в занятиях), которого бы мне хотелось достигнуть. — Я не исполняю того, чтò себе предписываю; чтò исполняю, то исполняю не хорошо, не изощряю памяти. — Для этого пишу здесь некоторые правила, которые, как мне кажется, много мне помогут, ежели я буду им следовать. 1) Чтò назначено непременно исполнить, то исполняй, не смотря ни на что. 2) Что исполняешь, исполняй хорошо. — 3) Никогда не справляйся в книге, ежели что нибудь забыл, а старайся сам припомнить. 4) Заставь постоянно ум твой действовать со всею ему возможною силою. 5) Читай и думай всегда громко. 6) Не стыдись говорить людям, которые тебе мешают, что они мешают; сначала дай почувствовать, а ежели он не понимает, то извинись и скажи ему это. — Сообразно с вторым правилом, я хочу непременно кончить коментировать весь наказ Екатерины.

Вопрос V о том, какова мера наказаний, решен так: зло, которое приносит преступнику наказание, должно быть выше добра, которое преступление могло бы ему доставить. — Я не согласен с этим. Преступление должно быть совершенно соразмерно наказанию. Может быть скажут на это, что ничто не будет удерживать людей от совершения преступления, ибо тогда сколько преступник может, решаясь на преступление, выиграть столько же, сколько и проиграть. — Пускай и будет так. Ежели начало добра преобладает в людях, то они больше будут иметь стремления не совершать преступлений, чем совершать их; ежели же преобладает начало зла в людях, то они всегда будут следовать ему; ибо оно будет им свойственное начало. — VI вопрос. Нужна ли в Государстве смертная казнь? Екатерина говорит: «в благоустроенном Государстве никакой нет нужды налагать смерть преступникам, в Анархиях же это необходимо». Почему? Еще необходима смертная казнь, говорит она, тогда, когда преступник, даже лишенный свободы, может быть опасен Г[осударств]у. — Когда бывает преступник, даже лишенный свободы, опасен Г[осударств]у? Бесполезность смертной казни она весьма справедливо доказывает тем, что сильные впечатления — вид казни — не продолжительны; но уверенность в том, что всякому преступлению неизбежно следует наказание, способна предупредить преступления. —

Вопрос седьмой состоит в том, какие наказания накладываются на каждый род преступлений? —

В числе некоторых рассуждений она говорит о том, какие должны быть накладываемы наказания юродствующим — фанатикам: «надо остерегаться, чтобы телесно не наказывать такого рода преступников, ибо эти наказания были бы для них пищею их гордости и фанатизма». Совершенно справедливо. При этом случае мне приходит в голову мысль, что в Г[осударств]ѣ, которое основано на злоупотреблениях (не только основано, но даже существует одно злоупотребление),() не может существовать справедливости. — Справедливость в отношении преступлений есть соразмерность преступлений с наказан[iями], но так как понятия и чувства людей различны, то тò, что есть жесточайшее наказание для одного, есть благо для другого. —

Следовательно, справедливости не существует. Вопрос: какие же это злоупотребления? 1) То, что по многочисленности Граждан преступления должны быть одни и теже, не смотря на чувства и понятия граждан. 2) То, что в нынешних Г[осударства]хъ более занимаются тем, чтобы дать гражданам силы, с которыми бы они могли быть полезными Г[осударств]у, не заботясь о том направлении, которое они принимают в употреблении этих сил. 3) То, что один властелин может ошибиться в наложении каждому преступнику особенного наказания. Народ же, когда имеет Верховную власть, не ошибется, ибо он знает каждого своего члена. — При разрешении этого вопроса замечательны некоторые мысли Екатерины, как, н[а]п[римѣръ], та, «что справедливо и полезно, чтобы судебные решения были бы объявляемы как можно скорее; справедливо потому, что преступн[икъ] не мучается неизвестностью, а полезно потому, что тогда наказание кажется ближайшим слѣд[ствiемъ] преступления». — Или: «Чем наказания будут кротче, тем бесполезнее будет милосердие и прощение. — Ибо в самих законах будет дух милосердия». — Или: «Что ежели законы будут наказывать равно, как важные, так и легкия преступления, то произойдет то страшное противоречие, что законы будут наказывать преступления, ими самими же произведенные». О Дуэлях Екатерина говорит совершенно справедливо, что лучший способ предупредить этого рода преступления: наказывать обижающего, а обиженного признать невинным. — Совершенно справедливо говорит Montesquieu: Le principe du gouvernement monarchique est l'honneur. — Справедливо тоже она говорит о наказании, которое должно быть налагаемо за провоз запрещенных товаров. — Я не согласен с нею в том, что она говорит о проторговавшихся, имянно: что банкруты, которые могут доказать, что их неустойки произошли от несчастных обстоятельств, а не от их вины, не должны быть наказываемы. По моему мнению, всякое преступление происходит более или менее от несчастных обстоятельств, но не менее того справедливость требует, чтоб они были наказываемы. — VIII вопрос. Какими способами могут быть предупреждены преступления. — Содержит отрывочные мысли, из которых некоторые весьма замечательны, как н[а]п[римѣръ]: Vultis ne antevenire crimina? Facitote, ut leges non tam variis inter cives ordinibus faveant, quam cuique civi singillatim. —.—

XI Глава содержит некоторые замечания на счет рабства; в числе которых замечательны следующия. Во впервых, она начинает тем, что говорит: Г[осударств]о есть общество, благоустроенное; в нем необходимо должны существовать повелевающия и повинующияся. — Монарх же обязан облегчать по возможности состояния повинующихся. — Далее говорит, что рабство невозможно вдруг уничтожить; но что нужно издать некоторые постановления, касающияся до имуществ рабов. — В XII главе говорится о умножении народонаселения, и справедливо говорит Екатерина, что главная причина малого прибавления народонаселения есть бедность. — Средством против этого она хочет сделать разделение земель всем неимеющим оных и подать им способы вспахать и обработать их. — Очень хорошо говорит она в этой же главе об том, что несправедливо давать, как то делается в других странах, премии тем, у которых десять и 12 детей, т. е. награждать исключения; но надо заботиться о облегчении состояния граждан для удобства им воспитывать детей. Ибо, в самом деле, за что же награждать отца, не за то ли что он наделен особенной плодородностью от природы, или за то, что счастливое стечение обстоятельств оставило в живых всех 12 сыновей его, или за то, что он исполнял долг отца — т. е. берег детей своих. — В главе XIII говорится о рукодельях и торговле. — Справедливо замечает Екатерина, что земледелие есть начало всякой торговли, и что в той земле, где люди не имеют своей собственности, земледелие процветать не может; ибо люди обыкновенно больше пекутся о вещах, им принадлежащих, чем о вещах, которые от них могут быть всегда отняты. — Вот причина, по которой в нашем отечестве земледелие и торговля процветать не могут до тех пор, покуда будет существовать рабство; ибо человек, подвластный другому, не только не может быть уверен постоянно владеть своею собствен[ностью], но даже не может быть уверен в своей собственной участи. — Потом: «Искусным замледельцам и ремесленникам должно давать премии». — По моему мнению, в Г[осударств]ѣ равно необходимо наказывать зло, как вознаграждать добро.—

Встал немного поздно и читал, но писать не успел. Приехал Пуаре, стал фехтовать, его не отправил (лень и трусость). Пришел Иванов, с ним слишком долго разговаривал (трусость). Колошин (Сергей) пришел пить водку, его не спровадил (трусость). У Озерова спорил о глупости (привычка спорить) и не говорил о том, что нужно, трусость. У Беклемишева не был (слабость энергии). На гимнастике не прошел по переплету (трусость), и не сделал одной штуки от того, что больно (нежничество). — У Горчакова солгал, ложь. В Новотроицком трактире (мало fierté). Дома не занимался Англійск[имъ] яз[ыкомъ] (недост [аток] твердости). У Волконских был неестествен и рассеян, и засиделся до часу (рассеянность, желан [ие] выказать и слабость характера). — [Занятия на] 25. С 10 до 11 дневник вчерашн[яго] дня и читать. С 11 до 12 гимнастика. С 12 до 1 Английский язык. Беклемишев и Беер с 1 до 2. С 2 до 4 верхом. С 4 до 6 обед. С 6 до 8 читать. С 8 до 10 писать. — Переводить что нибудь с иностр[аннаго] языка на Русский для развития памяти и слога. — Написать нынешний день со всеми впечатлениями и мыслями, к[оторыя] он породит. —

Встал в 7 часов, написал вчерашний дневник, пил чай, читал; переводил до 11 часов. В 11 поехал на охоту на жеребчике, которого взял у брата; приехал к обеду, к А[лексѣеву], которого еще не было. — Мне было очень неприятно, что я был без формы, и я, как дитя, боялся, чтобы не приехал А[лексѣевъ] и не сделал замечания. После обеда учился, и тесачные приемы, как нелепая выдумка, мне ужасно опротивели. — Получил письмо от Сережи — его советы и рассуждения мне были очень неприятны; потому что напомнили слишком хорошо Тулу. — Немного поделал коректуры, пришел Я[новичъ], фехтовал. Мне кажется, что мы ни до чего не дойдем. — Пришел брат, играл в шахматы, пошел ужинать. — Теперь 1-й час, ложусь спать. — Завтра праздник, я буду делать только коректуры и тоже, ежели ничего лучше предстоять не будет. —

Молитва: Отче, Богородица, помянуть родных живых и усопших; потом: Избави меня, Господи, от тщеславия, нерешительности, лености, сладострастия, болезней и беспокойства душевного; дай мне, Господи, жить без греха и страданий и умереть без отчаяния и страху — с верой, надеждой и любовью предаюсь воле Твоей. —

Матерь Божия и Ангел Хранитель, помолите обо мне Господа. —

Встал в 10. Немного пописал Повреж[деннаго] и письмо Боткину. Зашел Тург[еневъ]. Я поехал с Демезоном на скачки. Тоска, от к[оторой] не могу отделаться. Обедал в R[ue] Lafitte, с дуру пошел в Passe Temps. Оттуда в гогету. Пропасть Русских. Рюм[инъ], Жеребц[овъ], Боголюбов и Веревкин. Разочаровался. Поэзии нет и традиции поэтической тоже. Имел глупость ужинать, вернулся во 2 -м, заснул в 3 -м, а нынче

Поздно встал больнеш[енек]. Куча управляющих. К. Р. бывший волонтер в уланском полку. Благодаря Бога, водки не пьет. Дочел L’insecte. Приторно и притворно. В Literarisches Centralbl[att]. Поэма в будущем, о соединении Германии, Эмерсон, о Шекспире и Гёте, в Athenaeum’e спор о литературном фонде Дикенса. Осада Лукнова. Бесчеловеч[ность] Англии. В 7 обедал, суп. Приехала тет[инька]. Написал Ал[ександрин] Т[олстой] и читал Lachapelle Voyage. Montluc Commentaires. Молодец Гасконец. Здоровье получше. —

Я ее всё больше и больше люблю. Нынче 7-й месяц, и я испытываю давно не испытанное сначала чувство уничтожения перед ней. Она так невозможно чиста и хороша и цельна для меня. В эти минуты, я чувствую, что я не владею ею, несмотря на то, что она вся отдается мне. Я не владею ею потому, что не смею, не чувствую себя достойным. Я нервно раздражен и потому не вполне счастлив. Что-то мучает меня. Ревность к тому человеку, который вполне стоил бы ее. Я не стою.

Сережа у нас. Писал немного Билибина. Вчера б[ыл] в Туле. Коли б были бог поэзии и искренности, кому бы досталось царство небесное — Константину или Владимиру Черкасскому. Одна из главных струн писанья — контраст поэзию чувствующего и нет. —

Утро как всегда. Поправлял перевод. Чтение подняло меня. Мне нужно читать и это, свое. И еще нужнее из этого выбрать существенное для себя и для всех, как и говорит Чертков. Приехал Ге. Едет в Петербург выручать племянницу. Он ушел еще дальше на добром пути. Прекрасный человек. Сын его интересен. Боюсь гордости молодости. Велел подать завтрак, а не сам принес и разбудил Корнея (1). Очень дурно. Пошел походить. Посидел с ними. Шил башмаки. Пошел к Олсуфьевым. Усов там. Был болтлив, но много спокойнее прежнего — (2). Мужик с сахарной болезнью, поручил Ге. Два раза с женой начинал говорить — нельзя. Письмо прекрасное от Черткова.

[ское], Ур [усова]. Ночью разбудила боль — очень сильная, пот капал, и рубаха смокла. До 5 часов от 2-х. Пробовал молиться. Мог. Встал поздно. Всё ноет. Вчера и 3-го дня еще не мог вызывать в себе высокое, твердое в Б[оге] в духе состояние. Как будто набегало сомнение. Не мог молиться. Не то, чтобы сомнение, т.е. опровержение истины хр[истианской] жизни, а отсутствие веры живой в нее. Именно заставляет. Это физическое состояние. Теперь 12. Пойду чай пить.

Весь день б[ыл] вял и слаб, не выходил, спал, читал архив, и слушал писань[е] Урус[ова]. Есть хорошие мысли, напр[имер], то, что магометане близки к нам и были бы совс[ем] близки, если бы их не оттолкнула церковь; а еще лучше: это его 3 основания достоверности: книга откровения, книга природы и книга души человеч[еской]. Это верно. Нужны все 3 основания, чтоб б[ыла] достоверность и истина. Читал арх[ив]. Как Ермолов повесил за ноги муллу. Лег поздно, долго не спал.

Нынче 24 М. Я. П. 91. Работал за это время, уяснил себе 3, 4 и 5-ю главу и дал переписывать. И взялся за 6-ю, к[оторая] тоже ясна в голове, но еще не написал. — За это время думал:

1) Есть расчет Гершеля, по к[оторому] выходит, что если бы человечество удваивалось каждые 50 лет, как теперь, то, считая 7000 лет, от 1-й пары теперь людей было бы столько, что если бы их ставить друг на друга по всей земле, то эта пирамида достала бы не только до солнца, но перешла бы это расстояние в 27 раз. Какой же вывод? Только два выхода: или допускать и желать моров, войн, или стремиться к половой чистоте. Только стремление к чистоте может уравновесить. Интересны бы статистика войн и моров и безбрачия — наверно в обратном отношении, т. е. что чем меньше губящих условий, тем больше безбрачных. Одно уравновешивает другое. Другой невольно представляющийся вывод, к[оторый] я еще не умею ясно формулировать, тот, что забота умственная, расчета, о сохранении жизни людской, неправильна. Правильна только любовь; а любовь не бывает одна, а всегда соединяется с чистотой. Представить себе человека, кот[орый] плодил бы людей и заботился бы о сохранении их жизней. Оба дела вместе безумны. Правильно, справедливо б[ыло] бы то, чтобы родить одного и по крайней мере убить одного.

Разумно одно: будьте совершенны, как отец ваш. Совершенство же это в чистоте, это потом в любви. Вывод. Прежде чистота, потом сохранен[ие] других жизней. А то наша научная холодная забота о сохранении жизней, при полном отсутствии, не говорю, любви, но первых требований нравственности — чистоты, благоволения.

Сохранять жизнь младенцев, больных, сумашедших. Зачем? Незачем. Не сохранять жизнь, а любить их, делать им добро.

2) Во сне видел тип неясности, слабости: ходит, спустивши кисти рук, мотает ими, как кисточками.

3) Попову писал письмо и не дописал вот чего: мы страдаем от недовольства собой. И слава Богу. Нельзя нам не страдать, и надо нам страдать, и хорошо нам страдать. — Утешенье то, что прежде в тех же условиях мы тоже страдали, но страдания наши были мучительны, страдания наши выражались недовольством другими, ненавистью; теперь же они выражаются недовольством собою, отвращением к себе. И это страдание носит в себе утешение, жить легче.

4) Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, и[бо] я к[роток] и с[мирен] с[ердцем], и н[айдете] п[окой] д[ушам] в[ашим], и[бо] и[го] м[ое] б[лаго] и б[ремя] м[ое] л[егко] е[сть]. Это самое говорит добрый хозяин лошади, запрягая ее, научая ее не биться, не торопиться, а мягко влегать в хомут и везти, п[отому] ч[то] хомут мягкий и воз нетяжелый. Ах! всё забываешь и всё бьешься!

5) Писал Файнерм[ану] и тоже не дописал о принципах, о разнице принципов и веры. Он писал про это, совершенно отвергая принципы, т. е. рассудочные определения жизни. Он не прав. Надо б написать ему: рассудочная деятельность, определение вперед поступков, правила жизни нельзя отвергать, как нельзя отвергать того, что для того, чтобы ходить, надо не только отталкиваться одной ногой, перенося тяжесть вперед, но надо прежде еще заносить вперед ногу. И то и другое нужно для движения. То же, что Ф[айнерман], пишет нынче и Б[ирюков].

6) Вчера, ехавши в Тулу, думал, и сам не знаю, грех ли то, что думал, — думал, что я несу тяжелую жизнь. Живу я в условиях, обстановке жизни чувственной — похоти, тщеславия, и не живу в этой жизни, тягощусь всем этим: не ем, не пью, не роскошествую, не тщеславлюсь — или хотя ненавижу всё это, и эта ненужная, чуждая мне обстановка лишает меня того, что составляет смысл и красоту жизни: общение с нищими, обмен душевный с ними. Не знаю и не знаю, хорошо ли делаю, покоряясь этому, портя детей. Не могу, боюсь зла. Помоги, Отец.

7) Как легко мы говорим, что простили обиды. 3-го дня Ваничка ударил К[узьку]. Я сказал, что он дурной мальчик. Он обиделся и был не в духе и стал избегать меня и говорить, что он не будет ходить со мной, не пустит меня в свою комнату. И что ж! Я оскорбился, во мне поднялось недоброе чувство к нему, желание сломить его. Я с видом игнорирования его нарочно прошел в его комнату, в к[оторую] он не пускал.

Нет, трудно нам, порченным гордецам, прощать обиду, забывать ее, любить врагов, даже таких, как милый 3-хлетний сын В[аничка].

8) Читаю письмо нынче еврея о своих гонениях, и он пишет: «Пора» оставить и т. д. Какой прекрасный, искренний оборот. Но стоит его высказать, и сейчас его подхватят и начнут употреблять неискренно, и пропала сила выражения. Прекрасно говорит Шопенгауер: Новое редко бывает хорошо, п[отому] ч[то] хорошее недолго остается новым.

9) Государственная форма теперь есть остаток приемов, кот[орые] нужны были прежде, но теперь уж излишни, в роде того как козлы влезают на стены, на столбы, что им прежде было, но чего им теперь уж не нужно.

10) Путешествия, чтения, знакомства, приобретения впечатлений нужны до тех пор, пока эти впечатления перерабатываются жизнью, когда они отпечатываются на более или менее чистой поверхности; но как скоро их так много, что одни не переварились, как получаются другие, то они вредны: делается безнадежное состояние поноса душевного — все, всякие впечатления проскакивают насквозь, не оставляя никакого следа. Таких я видел туристов англичан, да и всяких. Таковы герц[оги] разные, короли, богачи.

11) Хочешь ли, не хочешь, все-таки каждый из нас живет только для Бога и перед Богом, от к[оторого] он исшел и к к[оторому] пойдет. Все наши заботы о личной жизни, о славе людской, в[едь] это всё ничто иное, как свертки с дороги, по к[оторой] мы посланы, и увлечение, собирание по дороге цветов или ягод. Хочешь, не хочешь, придешь опять к хозяину и шел только по воле его.

12) Вчера читал Diderot о науках, о математике и естеств[енных], физических, как он назыв[ает], науках, и о пределах их, определяемых только полезностью, — прекрасно.

Теперь 12 дня. Хотел писать 6-ю главу, но едва ли успею. За эти дни писал письма Попову, Файнерману, Черткову. Нынче получил от Поши.

Чуть чуть поработал. Пошел ходить. Встретил Давыд[ова]. Целый вечер с ним. Играли petits jeux.

Вчера была страшная операция Тани. Я несомненно понял, что все эти клиники, воздвигнутые купцами, фабрикантами, погубившими и продолжающими губить десятки тысяч жизней — дурное дело. То, что они вылечат одного богатого, погубив для этого сотни, если не тысячи бедных, очевидно дурное, очень дурное дело. Тоже, что они при этом выучиваются будто бы уменьшать страдания и продолжать жизнь, тоже нехорошо, п[отому] ч[то] средства, к[оторыя] они для этого употребляют, таковы (они говорят: «до сих пор», а я думаю по существу) таковы, что они могут спасать и облегчать страдания только нѣкот[орыхъ] избранных, главное же п[отому], ч[то] их внимание направлено не на предупреждение, гигиену, а на исцеление уродств, постоянно непрестанно творящихся.

Пишу то Патр [иотизм], то Ден [ежное] раб [ство]. И первое много улучшил, но вот 2 й день не пишу. Читаю психалогию. Прочел Вундта и Кефтинга. Очень поучительно. Очевидна их ошибка и источн[икъ] её. Для того, чтобы быть точными, они хотят держаться одного опыта. Оно и действительно точно, но зато совершенно бесполезно и вместо субстанции души (я отрицаю ее) ставят еще более таинственный паралелизм.

Сравнение не вышло.

Надо бы сказать так: человек едет верхом, отчасти немного правит, отчасти немного лошадь везет его. Люди рассуждают глядя на него. Одни говорят: он правит лошадью, другие говорят: лошадь везет его, его движения последствия движения лошади. Третьи, осуждая и тех и других, важно произносят: существует паралелизм между движениями седока и лошади: она трусѝт, он трясется, она станет, он станет. Все это может быть, но ни то, ни другое, ни третье нисколько неинтересно. Единственно интересное это то, откуда, куда он едет и кто его послал.

Думал за это время:

1) Гадание это внушение: обещание, что совершится то, чего хочешь и потому усиление энергии для достижения.

2) Стремление к единению, освобождение от отделения: любовь расширяет матерьяльно-пространств[енные] пределы; деятельность ума уничтожает пределы движения, временные.

3) Полного освобождения (и потому полн[ой] свободы) нет, но человек приближается к свободе по мере соединения своего с безграничным свободным начал[омъ] любви и разума.

4) Внушение необходимо и полезно, когда передает задним усвоенное передними, но губительно, когда задним[ъ] передает[ъ] отсталое, пережитое и удерживает в нем.

5) Все наши заботы о благе народа подобны тому, чтò бы делал человек, топча молодые ростки, уродуя их и потом вылечивая каждое деревцо, травку отдѣль[но]. Это главное относится к воспитанию. Слепота наша к делу воспитания поразительна.

6) Закон сохран[енiя] материи и энергии совершается во всех организмах. Все организмы подлежать этимь законам. Как и везде одно движение порождает другое, или накопление, к[оторое] потом освобождается. Все это хорошо, и витализм не нужен, но остается необъяснимым самое главное явление: деление организмов, обособленность их; то, что каждый организм есть нечто отдельное, себя, только себя поддерживающее. — Если бы и возможно было (явно невозможно) показать, как делились организмы по Дарвину, все таки останется необъясненным главное, сознание себя отдельным существом.

7) Сознание разумное есть сознание Бога. Только тогда сознаешь себя отдельным, когда сознаешь себя всеобщим. Понятие отдельности не могло бы возникнуть без понятия нераздельности. Сознание поэтому уничтожает пределы материи — любовью и пределы движения разумом. —

1) Нельзя не думать о засыпании и пробуждении, как о подобии смерти и рождения. Как при засыпании теряется связь бывшего сознания бдения с новым сознанием в сновидении, также должно быть и при смерти. И как при пробуждении является новое сознание, так должно быть и при рождении. (Что-то тут есть, но не могу разобраться.)

Вчера написал длинное воззвание. Кажется, недурно. Хочу продолжать. Худож[ественное] не идет. И не надо. Были Николаев и Страхов. Оба очень приятны. На душе хорошо — тихо. Нога не совсем.

Цимбалиста музыка не важная. Нынче встал хорошо. Но все мало доволен своей работой. Недоволен систематичностью. Постараюсь избавиться. Интересные письма, ответил. Немного занялся предисловием. Хочется написать дл[я] Димочки пьесу. Но нет потребности. Не будет, не надо. От Молочникова трогат[ельное] письмо с ужасны[ми] подробностями о тюрьме. Все не успевал написать то, чтò думал.