Письмо А. А. Фета Толстому, 9 марта 1877

Московско-Курской ж. д. Полуст. Еропкино. 9 марта <1877 г.>.

Немедленно отвечаю на письмо Ваше от 6-го марта. 1-е — радуюсь, что Боткин успокоил Вас насчет графини Софьи Андреевны. Это главное. Второе — крайне жалею о Ваших головных болях. Я ими редко страдаю, но терпеть их не могу. У меня torpidity [онемелость (англ.).] ходит все время из шеи в плеча и т. д., гадко, но все лучше головной боли. Кашель пароксизмами бьет меня до одуренья.

Представьте себе, дорогой граф, что Вы, без всякого преувеличения, единственно для меня интересный человек и собеседник на (как Курсей, мой уланский командир говорил) земском шаре . Бывают и такие, что говоришь ему и, кажется, понимает, но в то же время утробой чувствуешь, что он ничего не понял и никогда не поймет, как невиннейший младенец.

Не знаю, получили ли Вы мое длинное письмо в двух листах. Шопенгауэр говорил, что разговор только об общих предметах интересен. Хотя Вы совершенно справедливо находите, что один в поле не воин, но что же мне делать, если Россия, цивилизация (Ах! какое словцо подвернулось!), история Руси, книги бытия по отношению к Дарвину и самое кольцо Сатурна, которое уж, кажется, никого не трогает, в тысячу раз для меня интереснее вопроса о том, у кого моя соседка шила свою balayeuse [юбка с воланом (фр.).] и было ли у другой по этому случаю колики и истерика?

Но можно ли серьезно относиться к видимым усилиям литературы разъяснять, как нам быть и жить на основании естественно-исторических условий, нам, славянам? Если славянин не заключает представления об особенной породе, как у всех животных, то оно пустой звук. Нет! кричат: "Русский, это отдельный особенный человек, и мы укажем на его особенность". Ну, указывай. Когда он сморкается, то в кулак. Но укажите <нрзб> этим изыскателям, что русский не мог и не может жить без царя, чему вся его история, начиная с Гостомысла и Самозванцев, до Михаила, Анны Ивановны, Пугачева и декабристов с супругой конституцией — служит примером, скажут фи, не либеральный писатель. Вам бы хотелось ночью задать бал или лезть в клеть, и Вы в полдень меня спрашиваете, что теперь на дворе. Я отвечаю самым нелиберальным тоном — день. Там судят на казенный счет червонных валетов ¹, которые разбросали по всем слоям общества свои карты, а тут Тургенев в "Нови" выставляет их единственно нравственными людьми среди общего сброда негодяев и дураков. Пожалуйста, прочтите и напишите, что это, по-Вашему. Не только прочел несколько раз присланные стихи, ² но проверял внутренне мое впечатление и скажу по крайнему разумению. Это, без сомнения, неизмеримо выше всего, что печатают у нас по части стихов. Направление поэтических поисков здоровое и верное, ищет не в пятку, а туда, где сияет красота. Не худо даже и то, что тут все еще чужое. Тут Лермонтов сырьем — даже с его размерами и непрерывной мужской рифмой, как в стихотворении "Сокол" и "Живой мертвец". Молодой лирик не может не рабствовать перед чужой красотой. Пушкин раболепствовал перед Парни, а потом перед Байроном. А что наш поэт молод, видно из его неумелости совладеть с формой и иногда различить прозу от поэзии. Такие стихи, как "А если б кто-нибудь мог тут", "Кричу но мрет без пользы крик", но все это выкупается такими стихами, как

Скоро молнии блестящей

Между черных туч

Беспощадный, все разящий

Вырежется луч.

В стихотворении "Ангел милый, ангел неясный" тонина, то есть воздушность чувства не нашла соответственной формы, которая не довольно тонка, — и потому вышло общее место, производящее впечатление несообразного и спешного. В общем, талант бесспорный. Но выйдет ли из него что — кто скажет.

Мечтаю быть у Вас около 12-го мая. Письмо не может заменить и 3-х минут свидания. Дух мой рвут зубами на все стороны. Графине общий наш поклон.

Ваш А. Шеншин.