8 июня 1851 года

8 Іюня. — Любовь и религия — вот два чувства — чистые, высокия. — Не знаю, что называют любовью. Ежели любовь то, что я про нее читал и слышал, то я её никогда не испытывал. — Я видал прежде Зинаиду институ[то]чкой, она мне нравилась; но я мало знал её (фу! какая грубая вещь слово! — как площадно, глупо выходят переданные чувства). Я жил в Казане неделю. Ежели бы у меня спросили, зачем я жил в Казане, что мне было приятно, отчего я был так счастлив? Я не скавал бы, что это потому, что я влюблен. Я не знал этого. Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви и составляет всю прелесть её. Как морально, легко мне было в это время. Я не чувствовал этой тяжести всех мелочных страстей, которая портит все наслаждения жизни. Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства, что ежели она меня любит, то я приписываю это только тому, что она меня поняла. Все порывы души чисты, возвышенны в своем начале. Действительность уничтожает невинность и прелесть всех порывов. Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремленя двух душ друг к другу. Но может быть ты сомневаешьея, что я тебя люблю, Зинаида, прости меня, ежели это так, я виновен, одним словом мог бы и тебя уверить. —

Неужели никогда я не увижу ее? Неужели узнаю когда нибудь, что она вышла замуж за какого нибудь Бекетова? Или, что еще жалче, увижу ее в чепце веселинькой и с тем же умным, открытым, веселым и влюбленным глазом. Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на ней, я не довольно убежден, что она может составить мое счастие; но все таки я влюблен. Иначе чтó же эти отрадные воспоминания, которые оживляют меня, чтó этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только я вижу, чувствую что нибудь прекрасное. Не написать ли ей письмо? Не знаю её отчества и от этого, может быть, лишусь счастия. — Смешно. — Забыли взять рубашку со складками, от этого я не служу в военной службе. Ежели бы забыли взять фуражку, я бы не думал являть[ся] к Воронцову и служить в Тифлисе. В папахе нельзя же! Теперь Бог знает, что меня ждет. Предаюсь в волю Его. Я сам не знаю, чтó нужно для моего счастия, и чтó такое счастие. Помнишь Архирейский сад, Зинаида, боковую дорожку. На языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Мое дело было начать; но, знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал. Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить свое... не свое, а наше счастие. — Лучшия воспоминания в жизни останется навсегда это милое время. — А какое пустое и тщеславное создание человек. — Когда у меня спрашивают про время, проведенное мною в Казане, я небрежным тоном отвечаю: «Да, для Губернскаго города очень порядочное общество, и я довольно весело провел несколько дней там». Подлец! Все осмеяли люди. Смеются над тем, что с милым рай и в шалаше, и говорят, что это неправда. Разумеется правда; не только в шалаше, в Крапивне, в Старом Юрте, везде. С милым рай и в шалаше, и это правда, правда, сто раз правда. —