8 июня

8 Іюня. — Любовь и религия — вот два чувства — чистые, высокия. — Не знаю, что называют любовью. Ежели любовь то, что я про нее читал и слышал, то я её никогда не испытывал. — Я видал прежде Зинаиду институ[то]чкой, она мне нравилась; но я мало знал её (фу! какая грубая вещь слово! — как площадно, глупо выходят переданные чувства). Я жил в Казане неделю. Ежели бы у меня спросили, зачем я жил в Казане, что мне было приятно, отчего я был так счастлив? Я не скавал бы, что это потому, что я влюблен. Я не знал этого. Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви и составляет всю прелесть её. Как морально, легко мне было в это время. Я не чувствовал этой тяжести всех мелочных страстей, которая портит все наслаждения жизни. Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства, что ежели она меня любит, то я приписываю это только тому, что она меня поняла. Все порывы души чисты, возвышенны в своем начале. Действительность уничтожает невинность и прелесть всех порывов. Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремленя двух душ друг к другу. Но может быть ты сомневаешьея, что я тебя люблю, Зинаида, прости меня, ежели это так, я виновен, одним словом мог бы и тебя уверить. —

Неужели никогда я не увижу ее? Неужели узнаю когда нибудь, что она вышла замуж за какого нибудь Бекетова? Или, что еще жалче, увижу ее в чепце веселинькой и с тем же умным, открытым, веселым и влюбленным глазом. Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на ней, я не довольно убежден, что она может составить мое счастие; но все таки я влюблен. Иначе чтó же эти отрадные воспоминания, которые оживляют меня, чтó этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только я вижу, чувствую что нибудь прекрасное. Не написать ли ей письмо? Не знаю её отчества и от этого, может быть, лишусь счастия. — Смешно. — Забыли взять рубашку со складками, от этого я не служу в военной службе. Ежели бы забыли взять фуражку, я бы не думал являть[ся] к Воронцову и служить в Тифлисе. В папахе нельзя же! Теперь Бог знает, что меня ждет. Предаюсь в волю Его. Я сам не знаю, чтó нужно для моего счастия, и чтó такое счастие. Помнишь Архирейский сад, Зинаида, боковую дорожку. На языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Мое дело было начать; но, знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал. Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить свое... не свое, а наше счастие. — Лучшия воспоминания в жизни останется навсегда это милое время. — А какое пустое и тщеславное создание человек. — Когда у меня спрашивают про время, проведенное мною в Казане, я небрежным тоном отвечаю: «Да, для Губернскаго города очень порядочное общество, и я довольно весело провел несколько дней там». Подлец! Все осмеяли люди. Смеются над тем, что с милым рай и в шалаше, и говорят, что это неправда. Разумеется правда; не только в шалаше, в Крапивне, в Старом Юрте, везде. С милым рай и в шалаше, и это правда, правда, сто раз правда. —

Обыкновенный образ жизни, после чаю ездил верхом. Охота к переписыванию прошла — я очень мало писал нынче. Хотя ничего не делал, кроме листа писания и Апреля Совр[еменника], к[оторый] прочел. Я доволен своим днем, в особенности потому, что я как будто бы перестаю страдать от моральной венерической. — Я глуп нынче, ложусь. 10-й час. —

Встал в 10 -м. Шлялся по саду. Очень хорошенькая крестьянка, весьма приятной красоты. Я невыносимо гадок этим бессильным поползновением к пороку. Лучше бы был самый порок. Делал гимнастику, купался. Шлялся по лесу. Передумал кое что дельно из романа помещика. Кажется, я зa него примусь. Ездил на Грумант купаться и ложусь спать морально больной, недовольный слабостью и с болью в пояснице от неловкого прыжка. Встретил, ѣхавш[и] верхом, Д[урову], одну и ничего не сказал ей. —

Вышли в 6. Подъем до часовни. Встреча с поющим красавцем. Вид на Аостскую долину и цепь гор. Спуск, духи. Встреча с кумом и кумой. Духи ржи, мелезы, травы и жарких ссак. Brusson. Второй подъем. Нищая просит 1 / 2 фр. La! Сосновый лес: у ручья один. Второй вид на Аостскую долину. Каштаны и орехи. Котловинка с виноградниками. St. Vincent, хорошенькая табачница, воды, казино. Едем баринами. Пешком до Шамбавы. Руины. —

Кочетков из острога просит о том, что его переводят в полуроту Арх[ангельской] губернии.

Копылова мать. Давно уже не пекли хлеба. Кусочки не продают.

Из Бабурина на деревяшке, лугов просил.

Странник, разбитый параличем, еле говорит. Тамбовской, рассказывает, сколько раз причащался.

Две погорелые бабы из Головенек. Одна с ребенком.

Ходил гулять. Плотники Одоевские. Рассказ о переселении из именья Красовского Бабошино. Не хотели брать по 60 р. на двор. Согнали с 4-х волостей 700 мужиков с топорами, ломами, вилами, велели ломать. «Грех». «Что ж делать, велят. Не станешь, прибьют». — «Пускай прибьют, на них, а не на тебе грех будет. Бог велел терпеть». «Оно так. Я, положим, не ломал». Расставили по слободам, — принялись — ломать. Кто крышу роет, стропила. Косяки, окна косят. Печи ломают. Мужики, человек 40, ушли на гору, смотрят. Старшина сам перевез. Другие, как начали ломать, сами взялись, чтобы не дуром ломали. — В одном доме баба только в ночь родила, да еще двойню. Оставили дом. Начальство было: 1) член, 2) исправник, 3) становой, 4) урядники. Пуще всех урядники, так и снуют — ломай. И старшины.

В 5. Утро шил. Хотел ехать с Васей в Тулу, но Соня потребовала М[арью] И[вановну]. Я поехал в Китаевку.

Вернувшись, шил. Всё перепортил. После обеда ходил купаться. Большая слабость. Сысойкавинт. Безнравственная праздность детей раздражает меня. Разумеется, нет другого средства, как свое совершенствование, а его-то мало. Одна Маша. Лег — не было 10 и выспался.

Встал опять усталый и с желанием уединения и безмолвия. Читал кое-что. Переправлял К[рейцерову] С[онату], но почти что ничего не сделал. Теперь 4, иду ходить.

Вечером рубил колья. Устал. Дур [но] спал.

Прошла целая неделя. В очень дурном, мрачном духе. Нынче приехал Ге. Я немного поправлял уж поправленное и начал пить кумыс. Вчера 7. Была Анненкова и уехала. Рано утром приехала Соня. Я ничего не делал, в убийственном духе. 6-го. Анненкова здесь, а приходил Пастухов с письмом грустным от Долнера. Надо написать ему. — Тоже ничего не делал и страшно тягочусь жизнью. Начал Отца Сергия и вдумался в него. Весь интерес — психологические стадии, к[оторые] он проходит. 5. Вечером приехала Анненкова. Я кончил статью. 4. Были Зиновьевы. Писал. Не помню дальше. С Левой был разговор о его поездке. Я говорил ему, что он барич и что ему надо опомниться и покаяться. Он ничего не понял. Нынче по случаю письма Бирюкова, привезенного Ге, б[ыл] неприятный разговор с С[оней]. Она выходила из себя и давала полный простор себе. — В Ньюкомах хороша теща Кляйва — мучающая обоих, только мучается больше она. — Думал:

1) Я обхожу людей, мне люди мешают. Да ведь ты живешь только людьми и только для них. Если тебе мешают люди, то тебе жить незачем. Уходить от людей это самоубийство. —

Полемика в Open Court по случаю книги Bellamy очень интересная. Сначала возражает Op[en] Cou[rt] тем, что борьба есть закон жизни, что представить себе жизнь без борьбы всё равно, что представить себе физический мир без закона тяготения. Очень удобно, но не может быть. Ему возражают, что в борьбе сначала одерживает верх the strongest, а потом the fittest, а потом будто бы уже самый best, нравственный. Это вздор, fittest значит тот, кот[орый] больше годится для общинной жизни. Община с годящими[ся], дисциплинированными членами будет сильнее общины с негодящимися, недисциплиниров[анными] членами — будет сильн[ее] опять для борьбы. Но как же будет? Нужнее лучший нравственно. Лучший нравственно должен будет [быть] наисильнейш[им], умнейши[м] и наиболее годящимся. Если так, то опять сильнее для борьбы, и нравственный получает другое значение. — Но что делать с плохими, пока они есть? С слабыми, глупыми? Очевидно, их надо убивать. — Существование слабых уничтожает всё представление об этой новой нравственности. По старому нравственность не есть средство усиления и победы в борьбе, а напротив. И по старой нравственности слабому, больному, старому есть место, по новой нравственности места им нет. Надо уничтожить наследственность, болезни, старость. Что за нелепость! —

Теперь 6 часов, пойду гулять и пить кумыс. —

К предисловию о вегетарианстве ἐγκρατεία и замечание Лихтенберга о развитии умеренности в детях.

Приехали сыновья и вечером разговор о дележе. «Завтрак у предводителя». И не хороши были. Не ссорились, но приписывают важность столь пустому. Читал книгу душеспасительную Машинькину. Не дурно. Допускает, требует борьбы, говорит: когда уж возобладала страсть, все-таки не сдавайся.

Нынче должно быть 7. Ясн. Поляна. 95. 3-го дня приехал. Ехали с Буланже в отдельном вагоне. Очень неприятно. Я очень слаб и физически и духовно: не мог подавить в себе недоброго чувства.... Вчера целый день ничего не делал. Начал было писать письма, но не мог. Вчера почувствовал было проснувшуюся похоть и ужаснулся. Помоги мне, Отец. —

Сейчас делал пасьянсы и думал о катехизисе.

В животную бессознательную личную жизнь внесена безличная, божественная, духовная сила. Духовная сила эта, проявляясь разумом, разлагает бессознательную животную жизнь: уничтожает животную личную жизнь, но не освобождается от животной безличной жизни, а творит в животной личной жизни — иную, высшую, любовную жизнь.

Разум, направленный на увеличение благ животной жизни, производит соблазны. Соблазны — это усилия удержать личную жизнь. Уничтожение этих соблазнов есть дело божеств[енного] разума, уничтожение их освобождает любовь.

Неясно. И не сказал, что хотел.

Еще думал: как к старости начинает уничтожаться реальность мирской жизни, начинает прощупываться сквозь мнимо реальные явления жизни, сквозь образы мира — пустота, а за пустотою Бог, от к[оторого] пришел и к к[оторому] идешь.

Летняя Москва: замазан[ные] окна, чехлы, свобода дворников и оставшихся при домах и их детей, летние севшие одежды — ляжки, обтянутые старыми белыми штан[ами], и чудные сады у домов пустые, и на улице, на раскален[ных] кам[нях], в пыли мостовщики. И гулянья с папирос[ами], апельсинами и пьяным и распутным хохотом.

Теперь 12 часов. Надо служить, разоблачать соблазны и потому любить.

Главное: за это время подвинулся в работе и подвигаюсь. Пишу о грехах, и ясна вся работа до конца. Дочел Спира. Прекрасно. Движение экономическое человечества тремя средствами: уничтожение земельн[ой] собст[венности] Г[енри] Дж[орджа]. Налог на наследство, передающий накопленное богатство если не в первом, то во 2-м поколении обществу. И такой же налог на богатство, на излишек против 1000 р[ублей] дохода на семью, или 200 на человека.

Приехали нынче Ч[ертковы]. Галя очень хоро[ша]. Третьего дня был жандарм шпион, к[оторый] признался, что он подослан ко мне. Было и приятно и гадко.

Думал за это время главное вот что:

1) Когда человек живет животной жизнью, он не знает, что через него живет Бог. Когда в нем пробуждается разум, он знает это. А зная, он соединяется с Богом.

2) В жизни животной человек должен руководиться инстинктом; разум, направленный на то, что не подлежит ему, всё испортит.

3) Роскошь не есть ли приготовление лучшего, когда есть достаточное.

Не писал почти месяц. Здоровье получше. Отношения со всеми домашн[ими] хороши.

Пишу «К рабочему народу». Саша старательно переписывает. Записано около 16 пунктов. Напишу теперь хоть несколько:

1) Работа физическая без напряжения сверх силы вызывает добродушное желание общения. Шел мимо сторожа. Он пашет, собаки набросились, а он добродушно хвалится собаками.

2) Все на свете растет, продолжительно изменяется, делая спиральные круги. Так, по крайней мере, нам кажется; и жизнь людей — круг спирали завершает[ся] в этой жизни, — так и животные и растения и планеты.

3) Ужасно одиноко положение того, кто не чувствует своего единения со всеми отдельными существами. Когда подумаешь о всех людях, существах, живущих отдельно, — ужас берет. Успокаивает и радует даже, когда их обнимаешь разумом и любовью.

4) Сейчас, Мая 20, почувствовал верность, близость, радость смерти, т. е. перехода в другую жизнь. В будущую жизнь можно смотреть через два окна: одно внизу, на уровне животного: в окно это виден один ужасный мрак и страшно; другое окно выше, на уровне духовной жизни, и через него открывается свет и радость.

5) Умирание есть путешествие. Всякое путешествие есть труд, но труд этот всегда вознаграждается, a кроме того и путешествие бывает более или менее трудное.

Завтра постараюсь дописать остальн[ое]. Теперь 1 й час ночи. У нас Таня. Была Леночка с детьми (уехала 5 го), Пастернак и неприятный мертвец Черногуб[овъ].

Встал рано и поехал. Путешествие хорошо. Беседа с предводителем Мценск[им] — православным, консерватором, непромокаемым. Милая Таня и Миша и least not last мал[енькая] Тан[ечка]. Особенно живо чувствовал безумную безнравственность роскоши властвующих и богатых и нищету и задавленность бедных. Почти физически страдаю от сознания участия в этом безумии и зле. Здесь же меня поместили в безумную роскошь и привезли сам четверт: доктор, секретарь, прислуга. И на беду 9 Июня весь Кр[уг] Чт[ения] на эту тему. Научи меня Ты, что мне делать. —

Да, забыл. 7-го б[ыло] то, ч[то] Гаврилов, пришедший из Москвы, решил не доходить до тех пределов опрощения, нищеты, до к[оторых] он дошел.